Канцлер-дракон. Её тёмный защитник (СИ), стр. 8

— Быстро, — бросает он, и в его голосе слышится легкое удивление. — Для немой и тощей — шустрая.

Он хлопает по мешку, словно проверяя его наполненность, и уходит обратно на кухню, где слышны голоса его товарищей и запах жареного мяса.

Я стою, отдышиваюсь, вытираю лоб тыльной стороной ладони. Унижение жжет изнутри, но оно приглушенное, далекое. Это унижение Лин. Марину внутри злит другое — его взгляд, оценивающий, как скотину. И та легкость, с которой он распоряжается чужим существом.

Я возвращаюсь в кладовку. Осталось немного. Я заканчиваю с грибами, завязываю мешки. Тишина снова обволакивает меня.

Вечером, после ужина, меня не оставляют мыть горы посуды. Кия молча показывает жестом, что я свободна. Я киваю и выхожу во внутренний двор, чтобы дойти до своей каморки через службы.

Двор погружен в синие сумерки. Небо над зубчатыми стенами поместья цвета мокрого свинца. В воздухе пахнет снегом, который вот-вот пойдет. Я иду быстро, головы не поднимаю, но краем глаза замечаю группу алых плащей у колодца. Они что-то пьют из фляг, громко спорят. Я стараюсь обойти их широкой дугой.

И почти получается.

Один из них, тот самый молодой, что посылал меня за мукой, резко отворачивается от товарищей, делая широкий жест рукой. Он не видит меня, идущей в сумерках в темном платье. Я не успеваю отпрыгнуть. Его локоть со всей силой приходится мне в плечо.

Удар швыряет меня в сторону. Я теряю равновесие, падаю на колени на замёрзшую, жесткую землю. Боль вспыхивает в плече, резкая и яркая. Из горла вырывается невольный, придушенный хриплый выдох.

Все замирает.

Я поднимаю голову. Молодой стражник обернулся. На его лице сначала написано раздражение — кто помешал? Потом оно сменяется брезгливым любопытством. Его товарищи замолкают, смотрят.

— О, — растягивает он. — Прости, девка. Не заметил.

Его взгляд скользит по мне, по моему платку, задерживается на лице. — Вставай, — говорит он, не двигаясь с места, чтобы помочь.

Я пытаюсь встать. Колено ноет, плечо горит. Я отталкиваюсь рукой от земли, делаю усилие. И в этот момент ветер, резкий и порывистый, срывает с моей головы платок.

Он соскальзывает, разворачивается в воздухе тёмным крылом и падает в грязь у ног стражника.

Тишина становится абсолютной.

Мои волосы, тяжёлые, тёмно-каштановые от краски, но все еще сохранившие на концах, у самых корней, слабый, предательский медный отблеск, выпадают из небрежного узла и падают каскадом на плечи, на спину.

Я замираю, рука инстинктивно тянется к голове, но останавливается на полпути. Поздно.

Молодой стражник смотрит. Смотрит пристально. Его скука улетучивается. Его глаза, узкие и острые, как у ястреба, медленно ползут от моих волос к лицу. Он изучает черты, которые платок и грязь делали невзрачными. Слишком прямой нос. Слишком высокие скулы. Слишком большой, для служанки, разрез зеленых глаз.

— Странные у тебя волосы, — говорит он тихо. Голос стал мягким, опасным. — У самой головы огненные. Такие только у одной породы людей бывают. У дворянской сволочи Анрих.

Его товарищи переглядываются. Один делает шаг вперед.

— Брось, Гарн. Хватит хватать всех, кого попало. У нее лицо простое.

— Лицо? — Гарн не отводит от меня взгляда. Он наклоняется, поднимает мой грязный платок. Вертит его в пальцах. — А глаза не простые. И смотрит она не как служанка. Смотрит как будто я грязь у неё под ногами.

Он бросает платок мне в лицо. Ткань шлепается по щеке и падает.

— Встань, — повторяет он, но теперь в его голосе приказ. — Иди сюда. Поближе. Хочу рассмотреть.

Глава 11

Стражник протягивает руку, чтобы схватить меня за подбородок, принудительно поднять лицо к свету из окон зала.

Его пальцы почти касаются моей кожи.

— Что здесь происходит?

Голос режет вечерний воздух, будто острое лезвие. Низкий, ровный, без повышения тона. Но в нем такая концентрация ледяной власти, что Гарн вздрагивает и резко отдергивает руку, как обжегшись.

Все оборачиваются.

Канцлер стоит в десяти шагах от нас. Он вышел из темного проема служебной двери, будто материализовался из самой тени. На нем нет плаща, только темный камзол, и в сумерках он кажется просто еще одной частью ночи. Но его присутствие заполняет собой весь двор.

Гарн выпрямляется, пытаясь придать себе вид.

— Ваше превосходительство. Ничего. Служанка упала. Помогаем.

— Я вижу, как вы помогаете, — говорит Дэйнар.

Канцлер подходит, не обращая внимания на других стражников, и его взгляд, холодный, как лед в колодце, останавливается на мне, на моих распущенных волосах, на грязном платке у ног. Потом медленно переводится на Гарна.

— Капитан Варрад учит вас ронять беззащитных женщин и топтать их вещи?

— Нет, ваше превосходительство! — Гарн бледнеет. — Это случайность… ветер…

— Ветер, — повторяет Дэйнар, и в этом слове звучит бездонное презрение. — Странный ветер. Он срывает платки и заставляет людей пялиться на моих служанок, вместо того чтобы нести караул. Или, может быть, дело не в ветре?

Он не повышает голос, но другие стражники замирают, опустив глаза. Гарн стоит, губы плотно сжаты, на висках выступает пот.

Дэйнар наклоняется и поднимает мой платок, но не смотрит на него, а смотрит на Гарна.

— Тебе нравятся ее волосы, солдат?

Гарн молчит, глотая воздух.

— Я спросил.

— Нет… то есть… они странные…

— Странные, — Дэйнар кивает, как будто получил ожидаемый ответ, а затем поворачивается ко мне и тогда мы встречаемся взглядами. В этих серо-голубых глазах я не читаю ничего. — Лин. Волосы.

Я не понимаю сначала. Потом доходит. Он приказывает мне убрать волосы. Я молча, дрожащими руками, собираю тяжелые пряди, снова пытаюсь скрутить их в узел. Пальцы не слушаются.

— Лира! — его голос разрезает тишину.

Служанка, будто ждавшая в темноте, появляется из той же служебной двери. Она подходит ко мне и быстрыми, уверенными движениями она собирает мои волосы, закручивает их в тугой, некрасивый пучок и набрасывает на голову свежий, темный платок из складок своего фартука, завязывая его плотно, намертво. Ее пальцы холодные и твердые.

— Волосы тускнеют от работы и плохой воды, — говорит Дэйнар, обращаясь уже не к Гарну, а ко всем стражникам с налётом скуки, словно детям нужно объяснять, почему небо голубое. — У половины служанок в прачечной волосы странного оттенка. Это не повод забывать о дисциплине и приставаний к персоналу. Капитан Варрад будет недоволен.

Он произносит имя капитана так, будто это приговор. Гарн окончательно теряет остатки уверенности.

— Ваше превосходительство, я не…

— Молчать, — отрезает Дэйнар. Он еще раз смотрит на меня. — Иди. Завтра будешь помогать в пекарне, тесто замешивать. Тебе хватит сил?

Я киваю, не в силах вымолвить слово. Мое горло сжато.

— Тогда иди. Отдыхай, — обращается ко мне с тоном хозяина, отдающего распоряжение глуповатой служанке. Унизительный, но в то же время спасительный.

Я поворачиваюсь и иду. Не бегу. Иду медленно, ровно, чувствуя на спине жгучую смесь взглядов.

Вхожу в темный проход, поднимаюсь по лестнице. Только когда дверь каморки закрывается за мной, я позволяю телу дрогнуть. Я прислоняюсь спиной к холодной двери и сползаю на пол. Дрожь бьет меня, как в лихорадке. Плечо ноет. Колено горит.

В темноте я сижу и смотрю в одну точку. Он вмешался. Он снова все повернул. Он объяснил цвет волос, унизил стражника, вернул мне роль Лин. Он был рядом. Он видел. Как долго он наблюдал из темноты, прежде чем сделать шаг?

Я подползаю к койке, нащупываю под матрасом шершавый глиняный бутылек и прижимаю его ко лбу. Прохлада глины немного успокаивает пульсацию в висках.

Он играет в какую-то опасную, многоходовую игру. И я сейчас центральная фигура на его доске. Пешка, которую он защищает не из жалости, а потому что она нужна для какого-то будущего хода. Возможно, того самого, когда пешка должна превратиться в королеву.