Рабыня шейха. Пепел надежды, стр. 2

Он схватил меня за шиворот и разодрал ночнушку так что я осталась голой.

- Не надо…, - прошептала я, а он взмахнул хлыстом и тот просвистел возле моего уха. Потом одной рукой сдавил мои волосы на затылке, а другой расстегнул штаны. Еще секунда и властная, жестокая рука ухватила меня за волосы на затылке и дернула к себе.

- Соси, сука! Ты умеешь! Или я этим хлыстом сдеру с тебя шкуру!

От унижения защемило сердце, но мне не дали передышки и огромный, горячий член Амирта ворвался в мое горло до упора. Я удавилась им, поперхнулась, но он сдавил мою голову обеими руками и бешено трахал меня в рот. До рвоты, до боли, до слез и соплей. Его член поршнем врезался в меня короткими толчками, не давая продохнуть, я металась, хватала скрюченными пальцами воздух, царапала его, но ему было плевать. Он рычал и долбился как ошалелый. Потом схватил за волосы, швырнул на живот, подтянул к себе за ноги, раздвинул мне ноги коленом и резко вошел в меня. Я закричала от боли. Потому что его член буквально разодрал меня на части. Растянул так, что казалось я лопну, разорвусь на куски. Ничего подобного я никогда не ощущала. Огромная, горячая кувалда, которая достает до матки и толкается в нее так что темнеет в глазах. Он больше меня, он такой большой, что я понимаю – весь в меня не вошел. И никакой передышки, вдавив мою голову в пол он бешено трахал меня. Со всей жестокостью, грубостью, безжалостностью. Трепал за грудь, сдавливал соски, оставляя на мне синяки. Он превратился в зверя, в бешеного голодного, безжалостного. И я уже не кричала, я скулила, заливаясь слезами и мечтая, чтобы это скорее прекратилось…Но это тянулось бесконечно долго. Он зажал хлыстом мое горло притягивая спиной к себе и бешено дико драл меня. Выкрикивал что-то на арабском…скорей всего ругательства. Потом с ревом кончил внутри, делая последние толчки.

Мое тело предательски сотрясается, как натянутая струна, которая вот-вот порвётся, и я не могу это контролировать. Боль проходит через меня, как электрический разряд, заставляет мышцы дёргаться, изгибает меня. В этой темноте уже кричать бесполезно — её не пробить криком. Оставил меня, перевернул на спину, поднялся на ноги, возвышаясь надо мной. Застегивая штаны и заправляя рубашку.

- Тебя закопают в землю и забьют камнями…Как последнюю шлюху.

Слёзы застилали мне обзор, размывая его лицо, превращая его черты в тени. Я чувствовала, как внутри что-то обрывается, разлетается на осколки, которые нельзя собрать. Это не была просто боль физическая. Это была боль предательства, боль утраты — как будто весь мой мир разрушился за одну ночь, и я ничего не могла сделать, чтобы его вернуть.

Он отстранился, резко, словно это я причинила ему боль. На его лице мелькнуло что-то, что я не успела понять — гнев, разочарование, презрение, — и он развернулся, уходя, оставив меня в этом подвале, будто я была грязной использованной тряпкой, которую нужно вышвырнуть. Его шаги стихли где-то вдалеке, гулко отдавшись в стенах, и только тогда я позволила себе осесть на пол, как раненая птица, прижав руки к груди, чтобы не дать этому ужасу разорвать меня изнутри. На спине саднит удар от хлыста. Я наверное долго не смогу говорить и сидеть…Но самое жуткое я не смогу дышать после этого кошмара.

Я не знала, сколько прошло времени. Может, минуту, может, час. Я просто сидела там, дрожа, чувствуя, как по истерзанному телу пробегает волна за волной, и в голове была только одна мысль — я сломана. Он сломал меня. И я не знаю, как собрать себя заново. Теперь только смерть. Когда за мной придут, чтобы убить.

Глава 3

Утро пришло слишком быстро, будто издевательски насмехаясь надо мной. Как можно было спать в этой сырой, пропитанной холодом тьме подвала? Сон был рваный, болезненный, прерываемый тяжёлыми мыслями и острой болью, которая отзывалась во всём теле. Я то и дело вздрагивала, просыпаясь от собственного дыхания, как будто мой организм не хотел позволить мне забыться даже на минуту, а потом снова проваливалась в какой-то вязкий мрак, полный искажённых образов, теней и ЕГО жестоких глаз.

Но всё же утро настало, как нож, воткнувшийся в рану. Словно прокручиваясь в обнаженном мясе и причиняя еще больше страданий. Все тело болит. Промежность горит огнем. На груди синяки, на всем теле синяки. Посмотрела в окно вверху. Сначала это был тонкий луч света, который проник в темноту подвала, заставив меня щуриться. Свет был нестерпимо ярким, колючим, он резал глаза. Я отвернулась, но он пробивался через веки, заставляя снова и снова возвращаться в реальность, от которой я хотела сбежать. Реальность, где всё это произошло на самом деле.

Я не успела даже подумать о том, что будет дальше, как услышала скрип дверей и приглушённые шаги. Две женщины вошли внутрь. Я знала их. Служанки гарема, которые раньше подносили мне изысканные блюда, одевали меня в самые красивые наряды, следили за тем, чтобы мои волосы сияли под лучами солнца. Когда-то они улыбались мне, почтительно склоняли головы, угождали, лебезили и чуть ли ноги не целовали. Теперь на их лицах не было и намёка на те улыбки. Только суровые, холодные выражения, будто это не они видели меня ещё недавно в роскоши и золоте. Будто я была для них чужой, ничем не отличавшейся от остальных.

Для них я больше не существовала как человек. Куда они меня отведут? На казнь? Меня забросают камнями как он сказал?

Они не сказали ни слова. Никаких приказов, никаких угроз. Они просто подошли ко мне — медленно, бесшумно, будто боялись, что я попытаюсь сопротивляться. Но что я могла сделать? Моё тело было тяжёлым, уставшим. Я только смотрела, как они начали снимать с меня украшения, каждое из которых ещё недавно сверкало на моих запястьях, шее, пальцах и ушах.

Их руки касались серьг и браслетов с такой резкостью и грубостью, будто украшения обжигали их. Но это я чувствовала этот огонь, как будто с каждым прикосновением они вытягивали из меня остатки гордости, отбирали всё, что ещё делало меня собой. Они снимали цепочку…мою цепочку с сердечком, которая принадлежала маме... а я почувствовала, как что-то внутри меня оборвалось, как струна, которую натягивали слишком долго. Когда последняя серьга была снята с уха, я почувствовала себя голой. Это было не просто ощущение физической уязвимости — это было ощущение, что они вырвали из меня нечто важное, без чего я уже не могу быть собой.

Это было хуже, чем удар. Это было уничтожение. Они смотрели на меня, но не видели. Для них я была уже не частью этого мира, а лишь пустым грязным сосудом, который можно наполнить чем угодно или оставить гнить в темноте. Я чувствовала, как под их взглядами моя кожа горит, как будто они раздевали меня не только от одежды, но и от последней капли достоинства.

Рваная ночнушка соскользнула с моих плеч, шелестя, как засохшие листья. Я почувствовала, как она сползает вниз. Мне бросили другую одежду, которую они принесли. Ткань царапала кожу, жесткая, как наждачная бумага. Она была чёрного цвета, без единого украшения, и будто специально создана, чтобы причинять дискомфорт. Я ощущала каждое прикосновение этой ткани, как напоминание о том, что я больше не достойна ничего лучшего.

Теперь я была просто частью этой грязной, тёмной реальности, как мусор, который больше не нужен. Меня вывели из подвала, и я чувствовала, как сердце сжимается от боли. Они не смотрели на меня, не говорили со мной, просто вели, словно я была пленницей, которую нужно доставить к месту назначения. Я подняла голову и увидела свет — настоящий, яркий солнечный свет, который резал глаза, и меня захлестнуло ощущение потери. Я вспомнила, как свет ложился на шёлковые подушки в моих прежних покоях, как тёплый ветер шевелил занавески, и я могла наслаждаться видом, который открывался из окна. Вид, который теперь остался где-то далеко, словно в другом мире, к которому у меня больше нет доступа. Я вдруг схватила одну из них за руку, но она ее одернула будто я была прокаженной.