Когда расцветёт сакура (СИ), стр. 96

— Я встретил их отряд на половине пути в Камакуру, — поспешно сказал Кенджи, и я почувствовал проблеск надежды. — И все рассказал. Мы решили, что в одиночку через мятежные земли им будет небезопасно отправляться к Токугава, слишком мало людей. Они повернули в Камакуру.

Вот как.

Я стиснул ладонью рукоять катаны, изо всех сил сохраняя контроль над чувствами, что бушевали внутри.

Отец так и не рассказал, почему именно Йоко отправилась в наше поместье. Что произошло после моего отъезда.

— Брат? — Кенджи позвал меня, пытаясь спрятать прозвучавшее в голосе волнение. — Что с тобой?

— Все в порядке, — ответил я, с трудом расцепив зубы. — В порядке.

Кенджи не поверил, но больше лезть и спрашивать не стал. Лишь молчаливо покосился на мое побелевшее запястье, которым я впился в рукоять катаны.

Йоко вернется в эту… клоаку. Иного слова я подобрать не мог. В этот клубок змей, которые переплелись так плотно, так сильно и так крепко, что порой казалось, его невозможно разорвать, никого не убив. Проще уничтожить, спалить, сравнять с землей, чем пытаться отыскать невиновных.

Потому что их не было.

За попытку напасть на меня — не убить, а напасть — сёгун отправил собственного сына в подземелья. Потому что отец впервые на моей памяти прибег к чистейшему шантажу. Он пообещал отозвать все войско и вернуться в поместье, если Кёсукэ не будет надежно заперт. Изначально Нарамаро-сан хотел посадить его в покои. И он упорно не соглашался называть его действия покушением на мою жизнь. Нападение и только нападение.

То, что катана была нацелена снести мне голову, ничего в глазах сёгуна не меняло.

Акико-сан после заточения сына удалилась к себе, велев не пускать никого, кроме служанок. А накануне утром Нарамаро-сан приставил к брату-бастарду охрану из самураев и запер того в спальне.

Когда я показал доказательства измены Ацуми-сана, найденные лишь в одном монастыре. А сколько таких было по всей стране?..

Камакура напоминала пчелиный улей, оставшийся без главной пчелы-матки. Неуправляемый хаос воцарился в столице, и слухи ползли и множились буквально у нас на глазах. Требовались решительные действия, но их не было. Нужно было казнить и наказывать, но сёгун не был на это способен. Его старший сын, Акихито-сан, оставался последним разумным человеком, но без согласия отца он не мог принимать какие-либо решения. И потому все, что происходило — это бесконечные, бесчисленные совещания и обсуждения с министрами, советниками, чиновниками, родней, представителями других кланов.

Переливание воды из одного пустого сосуда в другой — вот как это называлось. Проблемы множились, словно снежный ком, и теперь ко всему добавилась еще и угроза, нависшая над поместьем. Нависшая над нашим домом.

Хотелось сорваться с места и вернуться на земли Минамото. Навести порядок прежде всего там. Разобраться с сохэй, взять под контроль взбунтовавшиеся монастыри. И увезти подальше от столицы Йоко.

В тот день разговоров было еще больше, чем обычно. Отец злился, сёгун бездействовал, Акихито отводил глаза, чиновники и министры кивали, поджав губы, соглашаясь с каждым, кто говорил.

— Мы уходим, — сказал отец под конец дня, устало смотря Нарамаро-сану в глаза. — Я увожу войско и возвращаюсь в поместье. Наведу порядок на своих землях и постараюсь уменьшить тот ущерб, который причинил твой брат.

Сёгун лишь кивнул, ни разу не взглянув на отца в ответ. Он напоминал поверженного противника на поле боя. Сдавшийся, слабый. Без искры в глазах, без какого-либо проблеска, без тяги в жизни. Он хотел одного: чтобы от него все отстали, а его заставляли что-то решать и делать, разбираться с последствиями его собственных действий. А он хотел тишины и покоя.

Но ничто в Империи не могло быть исполнено без приказа Нарамаро-сана, и потому отец, и Акихито-сан, и даже министры и чиновники, не все из которых утратили разум, бились в закрытую дверь. И не получали ответа. Не получали желаемого.

Я мог бы наскрести на сердце жалость. Брат-бастард оказался предателем, второй сын — безумным убийцей. Жена медленно сходила с ума уже давно, на протяжении многих лет, выплескивая наружу свой яд.

Я мог бы, но не находил к нему жалости. Тысячи других жизней были ничуть не легче. Ни у кого из нас не было легкой жизни, и сочувствовать сёгуну, который осознанно сделал этот выбор десятки лет назад, осознанно все допустил, осознанно сделал все, чтобы обстоятельства сложились именно так, я не мог.

По приказу отца мы начали сборы, но не успели уехать. На следующий день пришли вести, что Ацуми-сан сбежал из своих покоев, подкупив слуг и кого-то из стражи.

Немудрено.

Это можно было предвидеть, и потому и отец, и Акихито-сан в один голос требовали, чтобы изменника бросили в подземелья, в соседнюю клетку с Кёсукэ.

Нарамаро-сан медлил, и бастард сбежал.

Отец, скрепя сердце, принял решение задержаться. Еще на один день и попробовать отыскать предателя: он не мог далеко уйти, страже был дан четкий приказ не пропускать его через врата.

Страже… Я видел самураев, что охраняли врата. Сам проходил сквозь них без малейших вопросов и подозрений. Слабо верилось в их споосбность задержать кого-либо. Но ничего иного не оставалось: в один день поменять то, что рушилось годами, было никому не под силу.

И потому сбежавшего Ацуми-сана начали искать во дворце.

И он нашелся.

Спустя день и в другом месте, где никто, никто не ожидал его увидеть.

Потому что никто не знал, что Йоко вернулась во дворец.

Потому что мы проводили часы на клятых, бесполезных встречах, попусту сотрясая воздух.

А когда мы узнали, было уже слишком поздно.

55. То, что не убивает…

Йоко

Передо мной стоял Ацуми-сан.

Оцепенев в первое мгновение, я рванула дверь в бок, пытаясь вновь закрыть, но они перегородки были выполнены из плотной бумаги, и потому мужчина со второго удара смог пробить ее кулаком. Спрятаться за дверью в комнате от него мне не удалось бы.

Когда я отшатнулась назад, вглубь спальни, то успела заметить длинный, кровавый след, что тянулся по татами в коридоре. Кто-то пытался уползти, и сердце ёкнуло за двух самураев, которых Дзиро приставил охранять дверь в мои покои.

Взревев, Ацуми-сан прорвался внутрь, и я бросилась бежать. Как никогда прежде, я проклинала и узкое, неудобное кимоно, и хрупкие стены японского дома. Мужчина схватил меня, когда до веранды оставалось лишь несколько шагов. В прыжке он толкнул меня на татами и навалился сам, придавив к полу тяжестью своего грузного тела. Кто бы мог ожидать от толстяка такой проворности!

Он сбежал, его искали по всему дворцу, а он пришел в мою комнату. И я оказалась с ним один на один.

Его хриплое дыхание обожгло шею. Я зашевелилась под ним, пытаясь немного выгнуться в пояснице, чтобы уберечь живот, потому что мне казалось, еще чуть-чуть, и он просто расплющит меня своим весом.

В ребра уперлось что-то острое, и я почувствовала болезненный укол и сразу же теплые, густые капли пропитали шелк одежды, расползлись по нему некрасивыми кляксами.

— Дернешься — и это будет последним, что ты сделаешь в жизни. Кивни.

Голос Ацуми-сана не был похож на голос безумца. Он говорил холодно и собранно, не плевался словами подобно Кёсукэ, не грозил впустую.

Плохо. Очень, очень плохо. С безумцем справиться было бы куда легче.

Я кивнула, потому что ничего иного не оставалось, и давление на меня, наконец, уменьшилось. Я застонала с облегчением, которого не могла скрыть, и заерзала на татами.

— Поднимайся, — велел Ацуми-сан и сжал на затылке мои волосы, убранные в пучок.

Он потянул их на себя, и я последовала за его движением, и вскоре мы уже оба стояли на ногах. Он продолжал удерживать меня за прическу, и лезвие кинжала по-прежнему упиралось мне в ребра. Иногда он нервно дергал рукой, и тогда по испачканному, смятому кимоно расползалась новая клякса, и кровь стекала по ребрам к пояснице, оставляя за собой невзрачный след.