Когда расцветёт сакура (СИ), стр. 92

Встряхнувшись, чтобы сбросить с себя оцепенение, я медленно направилась в сторону Кенджи и Дзиро: очистив небольшую полянку под деревом от веток и сухой листвы, они что-то чертили на влажной после дождя земле.

— Это опасный путь, Кенджи-сан, — Дзиро хмурился, рассматривая рисунок, который оказался схематичной картой земель Минамото и Токугава. — Мы должны будем обогнуть перевал, а на вашего брата сохэй уже устраивали засаду в горах…

Я сделала шаг, и под моей ногой хрустнула ветка, и мужчины синхронно обернулись ко мне.

— Мы думаем, куда нам ехать дальше, Йоко-химэ, — уловив мой заинтересованный взгляд, направленным на рисунок у них под ногами, пояснил Дзиро. — Мы не можем продолжить наш путь в поместье.

— Там опасно, — серьезно кивнул Кенджи. — Матушка отправилась в другое наше поместье, но путь туда пролегает через перевал. А сохэй в горах чувствуют себя как дома.

Он вздохнул и мальчишеским жестом растрепал на затылке собранные в пучок волосы.

— Я тоже должен спешить, — сказал он, будто бы извиняясь. — Отец должен узнать о произошедшем как можно скорее.

— Что же мне остается? — я не хотела задавать вопрос вслух: слова вырвались сами.

Дзиро выразительно посмотрел на меня, и внутри все заледенело.

Нет, нет, нет. Взмолилась я про себя. Пожалуйста, не говори этого. Пожалуйста, путь он предложит что-то другое. Только не…

— Вернуться в Камакуру, госпожа, — сказал Дзиро.

Я почувствовала, как внутренности рухнули куда-то в пятки. А он продолжал говорить, ничего не заметив.

— Самым безопасным для нас будет вернуться в Камакуру. Мы отвечаем за вас своими жизнями. Если что-то случится с вами — мы умрем, — совсем просто и обыденно закончил Дзиро, словно мы обсуждали погоду.

— Почему мой отец отправил вас в поместье, Йоко-химэ? — проницательно спросил Кенджи.

Я колебалась. Со старшим Минамото мы решили, что разумнее — и безопаснее — всего держать мою беременность в тайне так долго, как будет возможно. Если сейчас я назову ему истинную причину, слухи распространятся по стране, словно пожар. Я уверена, что не успею и шага ступить под первые из ворот Камакуры, а Акико уже до меня доберется. Но разве для этого Тадааки-сан пожертвовал жизнью? Чтобы я вновь подвергала себя опасности?..

Обхватив ладонями плечи, я пожала ими и посмотрела на Кенджи.

— Такеши-сама и сёгун решили, что так будет лучше всего, — никакой убедительной лжи я все равно не придумала…

— Хм-м-м-м-м, — протянул озадаченно Кенджи и потер нахмуренный лоб. — Я все ему объясню, когда встречусь с ним первым. У нас нет иного выхода, Дзиро прав. Думаю, отец все поймет.

Я вновь пожала плечами, чувствуя, как внутри все глубже и шире разрастаются ледяные щупальца тревоги. Я думала, Камакура осталась позади. Думала, что смогла избежать и дворца сёгуна, и встречи с Акико и Кёсукэ. Я успела в это поверить.

Напрасно.

Жизнь в очередной раз щелкнула меня по носу.

— Йоко-химэ? — окликнул меня Дзиро. — Вы побледнели. Вам нехорошо?

Да. Мне ужасно, ужасно нехорошо. Меня тошнит от страха — так сильно я не хочу возвращаться.

Но дорога вперед может оказаться еще опаснее.

— Нет, со мной все нормально, — я сложила губы в лживой, натянутой улыбке. — Просто немного устала ехать верхом.

— Нужно потерпеть, — стараясь выглядеть взрослее, чем есть, сказал Кенджи, и я невесело усмехнулась.

Знал бы он, сколько я уже вытерпела.

И сколько мне предстоит.

Но тогда об это не знала и я сама.

52. Цена измены

Таро

В Камакуре лил дождь, когда я и Мамору-сан подъехали к первым из трех ворот в столицу. Темно-серые облака низко висели над городом, окутывая их плотной шапкой и скрывая от взгляда вершину холма. Воды залива Кагами были таким же серыми, как и небо, и в них отражались беспросветные, мрачные тучи.

Мамору-сан недовольно ежился и выше задирал ворот плаща. Мы давно уже вымокли, и одежда не спасала от хлестких, косых струй ледяного дождя. Первого осеннего дождя.

Я не знал, достиг ли уже отец и сёгун Камакуры: не мог отправить гонца, иначе это вызвало бы ненужные подозрения. Весть о предательстве Ацуми-сана я должен был доставить скрытно, и потому пришлось положиться на удачу. Мы решили, что, если не застанем отца в столице, выдвинемся навстречу их войску. Иного выхода не было.

Низко надвинув капюшоны на лица, мы проехали сквозь первые врата, и мной овладела и радость, и гнев. Стража даже не остановила нас, хотя мы скрывали лица — и это в то время, когда по стране свободно разгуливали вооружённые отряды сохэй! Нас не окликнули, не попросили представиться, не задали ни единого вопроса, а ведь мы ехали верхом, на высоких, статных жеребцах, и при нас было оружие…

Когда мы миновали ворота, я досадливо цыкнул, не скрывая своего недовольства. Дома за подобную нерадивость полагалось жестокое наказание. Здесь же…

— Поднимемся чуть выше и попробуем расспросить о сёгуне. Уж торговцы должны что-то знать, — наклонившись ко мне, шепнул Мамору-сан.

Я кивнул, озираясь по сторонам. Только будет ли торг в такой дождь: на узких улочках Камакуры нам почти не встречались досужие зеваки. Никто не хотел покидать уютных стен, когда из неба хлестали ледяные потоки воды.

Свежая рана в плече заныла, и я с тоской вспомнил об отваре, что умел унимать боль. Лекарь сказал, что его нельзя пить дольше трех дней, и вчера вечером я выпил последнюю чарку. И прямо с утра боль подхлестнула меня на ноги еще раньше, чем я проснулся. Бронебойный наконечник порвал мне мышцы и связки. Рана от него всегда заживала гораздо дольше, чем от обычной стрелы, и исцеление проходило болезненнее… Я старлся поменьше шевелить правой рукой и все делать левой и не единожды уже вспоминал отца. Как он привык к этому? Как смирился с тем, что остался одноруким?..

— Господин! — наставник, перехватив поводья, резко дернул моего жеребца в сторону.

Задумавшись, я не услышал, как самураи, что служили во дворце, кричали не многочисленным зевакам на узких улицах разойтись и уступить дорогу. Мамору-сан вовремя убрал меня с пути кого-то из знати: небольшая группа людей лихо промчалась мимо нас, и последовавший за ними ветер смахнул мой капюшон.

Я успел его перехватить и скрыть лицо, и с остервенелой, застаревшей ненавистью узнал в одном из мужчин, проследовавших вниз по улице, Кёсукэ. На мгновение мне показалось, что он обернулся. Но я моргнул, и его отряд уже скрылся за поворотом.

— Быть может, он едет встречать сёгуна? — проследив за моим взглядом, предположил Мамору-сан.

— Быть может, — я скрипнул зубами.

Мы враждовали, сколько я себя помнил. Сейчас я уже даже не мог сказать, как давно это началось. И — с чего? Впервые мы подрались, когда мне было шесть, а ему — почти девять. Он подначивал, подначивал меня, и, конечно же, я не выдержал. Налетел на него с кулаками, словно сын крестьянина, да еще в момент, когда нас окружали самураи… Конечно же, наказали меня — как зачинщика драки. Помню, как о несдержанном, невоспитанном сыне Такеши Минамото шептались люди. Я загорелся желанием отомстить, и сделал это в нашу следующую встречу…

С тех пор не изменилось ничего, лишь драки стали гораздо жестче, а мы оба — вспыхивать гораздо быстрее.

В последние несколько раз мы сцепились из-за Йоко…

Невольно я сильнее стиснул поводья и тотчас зашипел сквозь зубы, напрасно потревожив раненое плечо.

— Идем. Нужно спешить, — я чуть сжал колени, правя лошадью, и посмотрел на Мамору-сана.

Тот все вглядывался вдаль: туда, где скрылся отряд Кёсукэ. Он повернулся и, помедлив, кивнул, и мы направились ко вторым воротам вверх по холму, все еще под проливным дождем.

— Он должен сражаться. Должен проливать свою кровь — так же, как все мы, — вслух пробормотал я, плотнее кутаясь в намокший и набрякший капюшон.

После сожженного монастыря и людей, что мертвецами остались лежать на той земле, Камакура — спокойная, мирная, нетронутая сражениями — раздражала. Раздражала человеческая беспечность, их праздные шатания под дождем… Но больше всего раздражало бездействие самураев, что служили сёгуну. Бездействие их и бездействие сыновей сёгуна. Оба отсиживались в столице. Никто не испытывал тягот походной жизни, никто не убивал и не рисковал быть убитым…