Когда расцветёт сакура (СИ), стр. 83

— И почему же? — отец ожег меня взглядом, и я повела плечами.

Сил на борьбу уже не осталось. Хотелось просто согреться. И чтобы меня оставили в покое. Эмоциональная вспышка далась мне непросто. Она выпила из меня все силы, сточив под ноль. Я не чувствовала ничего, кроме холода и пустоты, кроме тревоги, ледяными побегами опутавшей сердце.

— У Акихито все еще нет детей… Ты до сих пор не женил Кёсукэ, хотя сейчас он наследник сёгуната следом за старшим братом, который стал калекой. Ты знаешь, что это значит.

Нарамаро застыл. Его лицо одеревенело, и лишь желваки ходили по скулам от того, с какой силой он сжимал челюсть.

— Он безумец, увлекающийся белым порошком. Оставить ему страну все равно, что подписать ей смертный приговор.

— Йоко, — предостерегающе начал сёгун, и я замолчала.

Все было понятно без слов.

— Ты ведь сражался за эту страну, отец. Ты умирал за нее. Твои союзники и друзья умерли за нее.

Нарамаро обжег меня взглядом, и я отшатнулась. В глубине его глаз плескалась непередаваемая мука, в которой можно было с легкостью утонуть. Он протянул руку — вновь — и я заставила себя замереть. Костяшками он нежно погладил меня по щеке, и я подавила внутреннюю дрожь. После замахов и ударов его прикосновения меня скорее пугали, чем успокаивали.

— Ты очень хорошая дочь, Йоко, — он печально улыбнулся и вышел из палатки, оставив меня в растрепанных чувствах.

Когда я рискнула выйти наружу, мне никто не помешал. Повсюду меня по-прежнему сопровождали несколько самураев, но они охраняли, а не препятствовали. После тяжелого, напряженного разговора с отцом мне стало тесно и душно в лагере. Захотелось вдохнуть воздух полной грудью, захотелось одиночества и тишины, и я взобралась на невысокий холм, в низине которого и был разбит лагерь. Самураи последовали за мной.

На вершине я позволила сильному, хлесткому ветру остудить мои щеки. Его порывы трепали волосы, и вскоре гладкий пучок перестал быть таковым. Я зажмурила глаза, представив себя вольной птицей, которая могла сорваться с места и улететь прочь в любой момент.

— Негоже дочери сёгуна бродить здесь в одиночестве.

С другой стороны холма, по утоптанной тропинке ко мне шагал Такеши Минамото. Кажется, случайные встречи стали уже нашей традицией.

— Я не одна, — я указала рукой за спину, где в нескольких десятках метров застыли три самурая.

Мужчина небрежно дернул плечом и приблизился, остановившись на расстоянии шага. Боковым зрением я видела, как он проследил за моим взглядом и посмотрел в ту же строну: на бескрайнее море холмов и долин, распростёршееся перед нами. Где-то вдали, у самой линии горизонта начинался океан.

— Тадааки-сан совершил сэппуку, — будничным голосом сказал Такеши, и я кивнула. — Нож тебе передал Таро?

— Не понимаю, о чем вы говорите, Такеши-сама, — я пожала плечами, и мужчина тонко ухмыльнулся.

— Ты слишком смелая, Йоко-химэ. Смелая и благородная, и это опасно, — в его голосе послышались печаль и сожаление. — Я понимаю, почему мой сын тебя полюбил. Но ты должна быть осторожна. Мир никогда не был добр к женщинам и, тем более, к таким, как ты.

С трудом сглотнув застрявший в горле комок, я подняла побелевшее лицо и посмотрела Такеши Минамото прямо в глаза. Его пронзительный взгляд заставил что-то внутри дрогнуть. Он лучше меня знал, что как именно недобр этот мир к женщинам. Как он может перемолоть их в своей жестокой мясорубке.

— К таким, как я? — шепотом переспросила я и услышала, как он вздохнул.

— Отчаянным и честным, Йоко-химэ, — мужчина едва заметно качнул голой. — В самом деле, тебе нечего находиться здесь одной. Идем, мы должны вернуться в лагерь.

Я послушно кивнула и последовала за ним. В отличие от меня, Минамото свободно разгуливал без охраны. Я шла и видела перед собой лишь его спину, но интуитивно ощущала себя в гораздо большей безопасности, чем когда-либо.

Таро

Мы возвращались в лагерь вместе с мужем Хоши — Санэтомо Асакура — и его людьми, которые займут наши позиции, когда войско снимется с места и отправится в Камакуру. Короткая поездка меня изрядно вымотала: всю ночь без остановки я скакал, чтобы как можно быстрее достигнуть родового поместья Асакура, и затем вновь практически ночь напролет мы мчались, чтобы вернуться в лагерь до нового рассвета. Сёгун не хотел медлить с возвращением в Камакуру и намеревался выступить как можно раньше.

Отец встретил нас с покрасневшими, воспаленными глазами — явным свидетельством бессонной ночи. Я и сам выглядел не лучше, но у меня была причина. А у него?

— Располагайтесь, Санэтомо-сан, — сказал он мужу Хоши, который и спустя двадцать лет заглядывал ему в рот. — Мы поговорим после.

— Конечно, Такеши-сама.

И не перестал использовать наиболее уважительное обращение, хотя давно стал главой клана в своем праве.

Стоило нам отойти в сторону от самураев Асакура, я почувствовал железную хватку на своем плече.

— Кинжал, Таро? — прошелестел отец голосом, которого боялись многие. — Ты ходишь по краю пропасти! Нарамаро едва тебя не казнил, а ты решил подбросить Тадааки кинжал? И втянуть Йоко?

Я заглянул ему в глаза и с трудом не отшатнулся. Такеши Минамото в гневе был страшен.

— Поступить по-другому было бы против чести, — я заскрипел зубами. — Тадааки-сан спас ее. И меня.

— И ты решил обратить все его усилия в прах?! О чем ты только думал?!

— О том, как смотреть ей потом в глаза, — огрызнулся я. — Зная, что я ничего не сделал для человека, который ее спас.

Он закатил глаза и покачал головой с хорошо знакомой мне усмешкой. Прошептал что-то, почти не разжимая губ, и я скорее прочитал, чем услышал.

— Мальчишка…

Я дернул плечом, но не стал выпутываться из его хватки. Мальчишка или нет, но я сделал то, что было правильно. Я знал, что просить Йоко было риском. И не сказал бы ей и слова в упрек, если бы она отказалась. Но она согласилась, и уже в который раз я восхитился женщиной, ставшей моей.

— Она в порядке?

Отец кивнул, и я с трудом подавил вздох облегчения. Больше всего я переживал за последствия для нее.

Мы вошли в шатер главы клана Минамото, и следом слуги сразу же внесли рис с рыбой и чай. Пока я утолял первый голод, отец, сидя напротив меня за низким столом, один за другим выкладывал на нем свитки — послания, которые я пропустил.

— Томоэ пишет, что сама возглавила своих людей. Твоих пленных взяли под охрану Фудзивара. Она и Мамору будут ждать нас на перекрестке на границе ее земель.

Я глотнул чая и прикрыл глаза. Какое же блаженство сидеть на тонкой циновке и пить горячий чай после суток быстрой скачки, постоянно находясь в седле.

— Но из дома вести похуже, — отец нахмурился, и меж бровей появился глубокий залом. — Восстание затронуло и часть наших крестьян. Рисовые поля брошены, урожай не убран. Монастыри вспыхивают один за другим…

Блаженство улетучилось, словно его и не было. Я резко выпрямился и собрался, одним жестом отодвинул в сторону чашки и пиалы. То, что наши крестьяне могли добровольно покинуть землю, казалось немыслимым. Представить это еще несколько недель назад было невозможно, но теперь подобное стало реальностью.

— Как матушка? — спросил я о том, что было важнее всего.

Восстание будет подавлено, его зачинщики — наказаны. Люди вернуться к своим делам, и поздно, но рис будет убран с полей. В монастырях воцарится мир — ценой человеческих жертв. Так было и так будет всегда, и это колесо никому не под силу остановить. И потому, среди шума и суеты, в первую очередь меня волновали совсем иные вещи.

— Я запретил сообщать ей об этом. Она ничего не знает, — отец повел плечами. — Ждет нас домой, — его губ коснулась суровая, мимолетная улыбка.

Возможно, это был наилучший выход.