Когда расцветёт сакура (СИ), стр. 55

Я с легкостью мог предугадать, что хотели сказать самураи, превосходившие меня прожитыми годами и опытом сражений. Мы опаздывали, и нам следовало бы поторопиться.

Сёгун будет ждать нас ранним утром на рассвете, а если мы заночуем здесь и сейчас, не пройдя и половины дневного перехода, то никак не успеем оказаться на месте встречи с первыми лучами солнца.

Я также знал, что несогласные не преминут показать зубы. Не сейчас, так во время вечерней трапезы. Не мне в лицо, так за спиной.

Но меня учили доверять своему чутью. Всегда и везде. Полагаться на него. И не поступать с ним вразрез. А сейчас я смотрел на пустующую дорогу перед моим отрядом, и чувствовал, как несуществующая шерсть вставала на загривке.

Слишком тихо. Слишком спокойно. Слишком… пустынно. Никаких следов пребывания армии сёгуна на протяжении всего пути. Оставалась вероятность, что он повел самураев другой дорогой, чтобы избежать преждевременных столкновений с монахами-сохэй, но в таком случае уже сёгун никак не успевал к завтрашнему рассвету.

Лучше я принесу извинения за свое опоздание и приму наказание, а также стерплю дюжину недовольных взглядов, чем приведу свой отряд прямо в западню.

— Таро-сан, не лучше ли нам будет остановиться в низине? — первые возражения не заставили себя ждать. — Ручей там ближе…

Я знал этого самурая, который со мной заговорил, по прошлым походам. Отцу он никогда не смел перечить. Зато мне — сполна. Не проходило и дня, чтобы Даики мне не возразил.

— Не лучше. Мы остановимся здесь, — я передал поводья в руки подошедшего слуги и направился обойти небольшой лагерь.

Мы покинули поместье Фудзивара несколько дней назад. Отец отправился в южные земли, а я, с меньшей частью войска, — на север, где должен был встретиться с сёгуном. Непродолжительное восстание уже успело прокатиться по стране сметавшей все на своем пути волной. Нам встретились несколько разоренных поселений и подожженные рисовые поля, которые едва тлели, когда мы проезжали мимо. Мы видели следы позорных казней тех монахов-сохэй, которых удалось поймать солдатам, присягнувших на верность сёгуну. Восставшим против империи не дарили последнюю милость и не позволяли совершить сэппуку, и потому их отрубленные головы венчали пики длинных столбов, под которыми валялись разрубленные пополам белые маски.

Не все были согласны с подобным жестоким устрашением. Два с половиной десятка лет назад многие монастыри, сейчас восставшие, в войне Тайра против Минамото заняли сторону моего клана. Мальчишкой я слышал разговоры самураев — свидетелей тех битв. Все, как один, говорили о том, что без помощи монахов-сохэй исход войны мог быть иным.

Вечером в лагере развели костер — первый с того дня, как мы покинули поместье Фудзивара. Нам не от кого было прятаться и некуда было спешить.

Привычные вечерние разговоры отдавали сегодня тоской. Столбы с отрубленными головами, которых именно за этот день мы увидели в избытке, не понравились многим.

— Еще год назад они сражались с нами бок о бок, — бурчали старшие из самураев. — А теперь висят на позорных палках… словно какие-то отбросы, словно преступники…

— Они и есть преступники, — Мамору-сан вскинул голову от плошки с рисом. — Они восстали против сёгуната.

— Ай-й-й, — говоривший махнул мозолистой рукой. Его морщинистое лицо скривилось, словно он услышал какую-то глупость. — А разве ж справедливо это, когда сёгун нарушил свое слово? И так задушил податями, куда сильнее?!

Ему в ответ послышался гул одобрительных голосов.

Я сидел чуть поодаль от говоривших и лишь молча слушал. Хочешь узнать своих людей — стань их частью. Так учил меня отец и наставники, и потому в любом походе я разделял те же тяготы, что и самураи. Ел то, что ели они. Спал так, как они. Преодолевал такие же расстояния. Исполнял приказы, как и они. Стоял в дозоре.

Этот поход был иным во всем. Я знал, кого они видели во мне: сына Такеши Минамото. Молодого и неопытного, впервые самостоятельно возглавившего войско. Они испытывали меня, и, если я хочу, чтобы все они по-настоящему мне подчинились, я должен доказать, что могу им приказывать.

— Тихо, — потому я вмешался в разговор, больше похожий на государственную измену. — Не тебе, Даики, осуждать приказы сёгуна. Я не желаю больше слышать ничего подобного. Ни от кого. Это ясно? — когда по их рядам прошел нестройный хор голосов, я повторил свой вопрос жестче и громче. — Это ясно? Я не слышу.

— Да, господин, — все также невпопад пробормотали они, а я поймал на себе недовольный взгляд Даики. Его морщинистое, суровое, обветренное лицо вновь скривилось в несогласной гримасе.

Долго, очень долго он ходил в походы под началом моего отца. Настолько долго, что продолжал видеть во мне сопляка-мальчишку, который бегал собирать хворост для костра по поручению самураев.

Но того мальчишки уже давно нет.

Я мог бы велеть наказать его. Выпороть палками. Но это ни к чему бы не привело. Послушания не добавило бы. Наоборот, я бы признался в собственной слабости. Военачальник, который запугивает своих людей и заставляет слушаться лишь под палкой, не достоин вести их за собой.

Уже ночью, когда костер давно потух, ко мне под навес вошел Мамору-сан.

— Дозорные еще не вернулись, — сказал он, нахмурившись.

Я мог понять его озабоченность. Прошедшего времени им должно было с лихвой хватить и на обратный путь. То, что никто из них не объявился, не предвещало ничего хорошего.

— Все равно ждем до утра, — я пожал плечами.

— Может быть, отправить кого-то вслед?

— Не нужно. Будем беречь людей.

Он кивнул, но не ушел. Выпрямил вдоль тела руки со сжатыми кулаками и посуровел лицом.

— Господин, если дозволите совет… — он посмотрел на меня, и я кивнул.

Он сажал меня на коня. Он вкладывал в мою руку катану. Чьи советы мне еще слушать?

— Даики-сан сеет гнилой рис, — Мамору-сан брезгливо поморщился. — Его разговоры отравляют почву, словно ядовитое снадобье. Ему давно пора укоротить язык.

— Я не хочу его пороть, — я отложил в сторону карту окрестных земель и поднял на застывшего в шаге от меня самурая взгляд. — Это не добавит ему покорности.

— Может, стоило бы выпороть, — он повел плечами. — Он уже не только перечит вам, господин. Он сеет смуту…

— Нет, — я мотнул головой. — Никакой порки. Пока. Это все?

— Да, Таро-сама, — Мамору-сан с трудом подавил рвущиеся возражения и замолчал. Поклонившись, он развернулся и ушел, оставив меня в одиночестве.

Я еще раз мельком взглянул на карту, задул фитиль масляной лампы и откинулся на спину на походном футоне. Если бы я мог заснуть…

Но в эту ночь, равно как и все предыдущие, меня донимали дурные мысли. Провалявшись и без капли сна в глазах какое-то время, я сдался. Вздохнув, взял в руки ножны со вдетой катаной и вылез из-под навеса. И сразу же почувствовал на себе внимательные взгляды дозорных.

На безоблачном небе сияла на редкость яркая луна. Я решил пройтись, чтобы унять сонм мыслей, что роился в голове. Подумал, что прохладный, ночной воздух остудит дурную голову.

Я должен был больше тревожиться из-за битвы, что вскоре нам предстояла. Из-за шепотков, что бродили меж самураями. Из-за невозвращения обоих дозорных. Из-за ответственности, что легла мне на плечи, когда я впервые сам, один повел за собой войско. Тень великого отца довлела надо мной, и я знал, что каждый мой промах будет слишком значителен, а каждая победа — слишком мала.

Но существенную часть моих мыслей, а это было совсем недостойно самурая, занимало не грядущее сражение. И даже не война.

Я думал о Йоко.

Думать о женщине во время военного похода — гиблое дело.

Но не думать я не мог.

Она была одна в Камакуре, во дворце сёгуна, лицом к лицу с интригами и коварством, а я — в нескольких днях пути от нее, и все, что мне оставалось, — это передавать короткие, редкие записки через самурая, пронесшего верность нашему клану через все эти годы.

Теперь я даже не знал, когда увижу ее в следующий раз.