Когда расцветёт сакура (СИ), стр. 47

Я подсела к нему ближе, потерлась затвердевшими сосками о его грудь и жарко прошептала в самое ухо.

— Я хочу этого. Хочу. Сделай меня своей.

И он сдался.

29. Ловушка

Задолго до рассвета меня разбудили осторожные, едва ощутимые прикосновения к щеке. Я лежала на теплой, твердой груди Таро, и одной рукой он безотчётно скользил по моим плечам, а другой гладил лицо.

— Пора просыпаться, — шепнул он, почувствовав, что я уже не сплю.

Я решилась открыть глаза и, чуть запрокинув голову, посмотрела на него. В сердце уколола нежность, когда я увидела его расслабленное, безмятежное лицо. Ни малейшего следа напряжения, ни сведенных на переносице бровей, ни нахмуренного лба, ни твердо сжатых губ, ни желваков на скулах…

Захотелось, чтобы это мгновение никогда не заканчивалось. В кольце его сильных рук я чувствовала себя спокойно и уютно. Словно была на своем месте.

— Я должен идти, — сказал Таро с сожалением и, потянувшись, поцеловал меня в макушку, зарылся носом в волосы и глубоко вдохнул.

Я изо всех сил прижалась к его обнаженному телу. Воспоминания о том, что мы сделали ночью, заставили щеки вспыхнуть слабым румянцем. Между ног чуть саднило, и я поморщилась.

Мягко, но решительно Таро выпустил меня из объятий и сел на футоне. Тонкая простыня соскользнула с его груди, и я обласкала взглядом сухой, поджарый живот, который не портил даже старый шрам от ожога.

— Йоко, будь осторожна, — попросил он, но я, увлеченная воспоминаниями, едва ли не отмахнулась от неуместных и излишних предостережений.

В голове у меня сделалось так легко и свободно. Я дышала полной грудью и чувствовала себя невероятно, потрясающе живой.

— Йоко, — твердые пальцы сомкнулись на подбородке и заставили посмотреть ему в глаза. — Пока мы вновь не увидимся, никто, никто не должен знать о том, что произошло между нами. Это важно, — настойчиво повторил он совсем не тем голосом, которым ночью шептал мне на ушко жаркие слова в перерывах между ласками.

— Почему? — я сощурилась.

Неужели он стыдился?..

— Это подвергнет тебя опасности, — нехотя признался Таро лишь для того, чтобы я отнеслась к его словам серьезнее.

Он порывисто, крепко меня обнял, прижав к груди, вновь поцеловал в макушку и поднялся. За плотно задвинутыми седзи уже не стояла сплошная темнота, как ночью. Серые предрассветные сумерки окутали сад и поместье Фудзивара.

Выверенными, точными движениями Таро надел штаны-хакама и короткую куртку. Я встала следом и наблюдала за ним печальными, тоскливыми глазами. Ничего не могла с собой поделать. В груди саднило.

— Мы скоро встретимся, — он подошел ко мне, чтобы попрощаться, и притянул для поцелуя, от которого у меня вновь подогнулись колени. Что же со мной творили прикосновения его твердых, прохладных губ…

— Будь осторожна, — шепнул Таро и дотронулся рукой до створки седзи.

— Береги себя, — поспешно выдохнула я, когда его силуэт уже пропал в глубине сада.

Вот и все. Он ушел, и лишь шелест приоткрытой створки седзи напоминал о том, что он был в моей спальне.

Я взяла в руке посеребрённое зеркало, чтобы хорошенько себя разглядеть. Лицо выглядело заспанным, а губы — зацелованными и припухшими. Его поцелуи оставили отметины у меня на шее и ключицах, и, растерянно обводя их пальцами, я вспоминала, как раз за разом сгорала этой ночью, когда Таро мной овладевал.

Впервые я стала одной сущностью с Йоко. Впервые не делала между нами никаких различий, даже мысленно. Мы сгорали с ней вместе, и я расслабилась, расплавилась от его умелых ласк и отпустила себя, сломав все границы и запреты. Вернее, их сломал Таро. Смял одним движением. Покорил, подчинил себе. Когда я об этом попросила.

Расставание с ним по-прежнему казалось мне горьким, словно полынь. Воздух пах обреченностью и тоской, и сердце сжималось от дурных предчувствий.

Но теперь я знала, что справлюсь со всем. Теперь я переживу разлуку, даже если она продлится дольше обещанного.

Потому что сегодня ночью мы стали с ним единым целым. И у меня осталась его частичка. А у него — моя.

Акико сдержала обещание: мы действительно уехали из поместья рано-рано утром. Проводить нас пришла лишь Томоэ Фудзивара — ее долг, как хозяйки поместья. Я знала, что не увижу никого из Минамото — Таро сказал мне об этом ночью, но сердце болезненно сжалось. Юкико косилась на меня, не скрывая своего жалкого торжества, и я в который раз подумала, как бы я все это перенесла, не приди Таро ко мне ночью.

А может, и не перенесла бы.

Томоэ Фудзивара долго смотрела мне в глаза на прощание, а потом отдала небольшой сверток: подарок. Я развернула его и увидела подвеску из огромной жемчужины на цепочке. Склонила голову, чтобы поблагодарить, ведь перламутровая, цвета слоновой кости жемчужина и впрямь была красива, а Томоэ неожиданно подалась ко мне и коснулась сухими губами щеки.

— В ней яд. Используй с умом, — неслышно прошелестела она и отступила.

Паланкины, в которых мы ехали, не пережили налет самураев в белых масках, и потому оставшийся путь до Камакуры нам предстояло проделать верхом. Я храбрилась и утешала себя, что едва ли нас ждет быстрая скачка: мачеха точно такого не позволит. Но мне все равно было страшно. Я не умела держаться верхом, и все разы, когда я оказывалась на лошади, чувствовала спиной твердую грудь Таро, и это придавало уверенности.

Сейчас же какой-то самурай подсадил меня и помог забраться в седло, и, кажется, получилось у меня это с грацией картошки. Я сжала поводья в ладонях и посмотрела вниз, на землю. Лощадь фыркнула, мотнула головой и начала нетерпеливо перебирать копытами.

Боже мой, какой же долгий меня ждет путь.

Но, вопреки моим опасениям, неделя, которая потребовалась нам, чтобы добраться до Камакуры, пролетела довольно быстро. Акико очень хотела вернуться во дворец Сёгуна как можно скорее, и потому самураи спешили. Мне кажется, она ради этой цели даже приструнила Кёсукэ. За все время в дороге он ни разу не задел меня. Он не только не говорил со мной, он даже не смотрел в мою сторону.

И это было самым прекрасным, что случилось в пути.

Самураи Минамото не догнали нас ни на третий день, ни на пятый. К седьмому я лишь крепче сцепила зубы и перестала оглядываться назад, ожидая увидеть на горизонте стену пыли, поднятый в воздух ударами лошадиных копыт.

Мое дурное предчувствие оправдалось. Не зря воздух пах горькой полынью в поместье Фудзивара. Он пах горечью разлуки.

Я стискивала зубы и молчала, игнорируя надменные взгляды мачехи и сочувствующие Саюри. Я не задала Акико ни одного вопроса, что вертелись на языке, и повторяла как мантру: скоро я поговорю с отцом, скоро я поговорю с отцом.

Под конец я уже считала оставшиеся до Камакуры дни, но и там меня постигло горькое разочарование.

Сёгун покинул столицу раньше нас, разминувшись с женой буквально на сутки. Когда один из самураев, что встречали нас на въезде в город, сказал об этом матери, я вцепилась в поводья изо всех сил, сжала их в кулаках, оставив отпечатки полумесяцев от ногтей на ладонях.

Акико выглядела ошеломленной, и я поняла, что для нее это также стало жестоким ударом. Мачеха возглавляла большие надежды на встречу с мужем.

Мы ехали вдоль залива, теплый ветер трепал мои волосы, норовя разрушить прическу, но я не могла наслаждаться ни видом, ни городом. Смотрела в спины матери и Ацуми-сана, смотрела в спину Кёсукэ и чувствовала, как на шее затягивалась невидимая петля.

Когда за нами захлопнулись ворота, я не сдержалась и вздрогнула.

Вот теперь я по-настоящему почувствовала себя в западне.

Мощеная крупным булыжником дорога шла вверх по холму, и понемногу я начала осматриваться. Нет, я еще не до конца примирилась с обрушившимися на меня новостями. Но я должна была держать лицо. Я и так ловила пару раз на себе взгляды мачехи и Кёсукэ.