Яд осеннего шафрана, стр. 48

С каждой минутой мне становилось всё труднее. Каждый шаг отдавался жгучей болью в боку, и я чувствовала, как моё дыхание становится всё более прерывистым и поверхностным, не давая воздуху полноценно наполнить лёгкие. Чудовища, чувствовавшие во мне магический сосуд, приманивались ко мне всё больше. Лес вокруг меня зашевелился, ожил, и я чувствовала себя как в ловушке, где каждая ветка, каждый корень был потенциальной смертельной угрозой.

Очередная передышка, которую я отчаянно пыталась себе позволить, превратилась для меня в ловушку. Я остановилась на небольшой прогалине, надеясь, что смогу перевести дух, но стоило мне лишь остановиться, как из чащи тут же показались сверкающие тёмные глаза.

Они не были яркими, как у обычного хищника в ночи, но их голодный, маслянистый блеск заставил мурашки бежать по загривку, словно ледяные пальцы. Взгляд этих глаз был прикован ко мне с такой хищной настойчивостью, что я поняла – оно меня не отпустит. Я сделала осторожный шаг назад, но остановилась. Каких-то жалких два метра между нами, но тень крупной листвы не давала мне рассмотреть ничего, кроме этих чёрных, голодных очей.

– Вот и всё, – прошипела я, поднимая скимитары. На этот раз бежать было некуда.

В ту же секунду сбоку, быстрее, чем я успела моргнуть, выскачило толстое, мерзкое щупальце. Оно ударило меня в бок, словно огромный, мокрый кнут. Отлетев на пару метров, я больно ударилась спиной о толстый ствол дерева, и по телу прокатилась волна невыносимой, режущей боли. Воздух выбило из лёгких, и я услышала противный хруст, который, я уверена, был моим ребром.

– Кха! – Закашлявшись, я схватилась за грудь, чувствуя, как один из скимитаров выскальзывает из моих онемевших пальцев.

Он со глухим звуком упал на влажную землю, оставив меня с одним клинком и растущим отчаянием. Я постаралась как можно скорее подняться, но боль была невыносимой, она пронизывала меня с каждым движением, каждая попытка вдохнуть отдавалась острой вспышкой в боку. Кажется, одно моё ребро было сломано или, как минимум, треснуло. Я могла сражаться с одним клинком, но не с таким существом, которому, судя по силе удара, я была не ровней. Отступать было поздно.

Отчаянным движением, которое далось мне с огромным трудом, я, зачерпнув горсть рыхлого песка и земли, с силой швырнула её в глаза чудовищу. Завизжав, оно дёрнулось, закрывая свои веки, и, отступая на шаг, теперь я смогла его разглядеть. Это был гирасф – огромный, омерзительный монстр, напоминающий осьминога, но круглого, покрытого слизью. Его толстые, похожие на змей щупальца, оснащённые острыми, как лезвия, когтями на концах, хаотично дёргались, и мне чудом повезло, что они не задели меня при падении. Пока мой соперник, которого мне явно не одолеть, приходил в себя, отчаянно пытаясь избавиться от песка в глазах, я тихо, насколько позволяла мне боль, растворилась в тенях джунглей. Нужно было найти хоть какое-то укрытие, хоть какую-то щель, чтобы перевязать рану и обдумать дальнейшие действия, прежде чем он снова меня найдёт.

Боль была нестерпимой. Я чувствовала, как меня накрывает слабость. Я должна была найти, где мне скрыться, и быстро. Иначе этот Гирасф или кто-то другой, привлечённый моим запахом и слабостью, закончит то, что начал.

На цыпочках, почти не дыша, я медленно пятилась назад, отчаянно стараясь не выпустить из поля зрения туманную тень Гирасфы, которая с каждой секундой казалась всё ближе. Каждый шорох под ногами, каждый шелест листьев, даже моё собственное прерывистое дыхание – всё это отдавалось в ушах невыносимо громко, способное выдать меня. Сердце отбивало бешеный ритм в моей груди, почти заглушая все остальные звуки этого жуткого леса, где каждая травинка могла оказаться смертельной опасностью, каждый куст — пастью монстра. Боль от треснувшего ребра пронзала меня на каждом выдохе, напоминая о моей слабости и о том, что я была ранена, но инстинкт самосохранения, дикий и животный, гнал меня вперёд.

Мои пальцы мёртвой хваткой сжимали рукоять единственного оставшегося скимитара – холодный металл стал осязаемым утешением в этом кошмаре. Нужно было бежать, бежать как можно скорее, пока Гирасф не восстановил зрение после моего отчаянного броска песком. Я знала, что времени на раздумья нет, только действие.

Готовая рвануть в противоположную сторону, я резко развернулась, чтобы дать дёру, но тут же врезалась во что-то твёрдое и неожиданное. Это было словно столкновение со скалой, причём невидимой. Свалившись на землю, я больно ударилась лопаткой о толстые, извилистые корни древнего дерева, выбив из лёгких последний остаток воздуха, и вскрикнула от острой боли, пронзившей рёбра, – хватка на клинке моментально ослабла.

Взгляд поплыл от боли, а перед глазами заплясали чёрные точки, словно стая назойливых мух, но я тут же вскинула взгляд, лихорадочно ища виновника своего падения. Сквозь пелену я увидела, что предо мной, выпрямившись во весь свой внушительный рост, стоял тот самый мужчина из видения. И я поняла, что оно сбывается прямо сейчас.

Его серебряные, словно два чистых озерца в лунном свете, глаза опасно блестели в наступающей ночи, холодным, оценивающим взглядом пробегаясь по моей измазанной в жиже и ободранной одежде. Он смотрел на меня сверху вниз, и я почувствовала себя маленькой, жалкой, словно беспомощный зверёк, зажатый между двумя хищниками: тем, что был позади, и тем, что стоял передо мной. В этот миг за моей спиной поднялся душераздирающий, злой рёв, от которого кровь заледенела в жилах.

Я испугалась не на шутку, понимая, что нужно бежать, что каждый миг промедления может стать роковым, но ни один мускул моего измученного тела не слушался. Страх сковал меня настолько сильно, что стало даже тяжело дышать, и каждый напуганный вдох отдавался острой болью в грудной клетке. Мои фиолетовые глаза, которые в темноте светились по-кошачьи, застыли, смотря только на приближающуюся опасность, на ту мерзкую тварь, что, визжа и чавкая, ползла из глубины джунглей, отчаянно пытаясь найти меня по запаху моей магической сущности, по запаху, который, как я уже понимала, был для них самым желанным лакомством. Я чувствовала, как вся моя внутренняя сила, мой сосуд, которую я так старательно мучила всю жизнь, теперь, просачивается наружу, притягивая к себе всю нечисть Межземелья.

Мужчина, заметив мой ступор и тот животный, первобытный ужас, застывший в моих глазах, лишь тяжело вздохнул. Его взгляд на мгновение задержался на моём лице, на бледности кожи, и на той отчаянной искре, что так сильно отличала эту Лиму от той самоуверенной и надменной фейри, которой я была в Стеклянном дворце, – той Лимы больше не существовало, её место заняла ободранная и напуганная полукровка. Во Дворе Жизни я могла притвориться смелой и бесстрашной, готовой вступить в бой в любую секунду, но здесь и сейчас перед ним была просто маленькая девочка, побитая, в грязной и рваной одежде, судя по всему, голодная и напуганная до полусмерти. Тем не менее, я всё ещё крепко держала свой клинок, и это, кажется, внушало ему некое, пусть и странное, уважение, которое я уловила в его мимолётном, едва заметном наклоне головы.

– Отойди, – тихо, но с абсолютным приказанием в голосе, произнёс тиффлинг, и его бархатистый баритон прозвучал странно успокаивающе на фоне чавкающего рёва чудовища. – Не стой на пути.

Я не могла сдвинуться, моё тело было парализовано, и Гирасф показался совсем близко. Отвратительное существо с десятками щупалец и пастью, полной кривых клыков, – страшно визжа и перебирая своими мерзкими отростками, с бешеной скоростью нёсся между деревьями прямо на нас. Мои глаза, сияющие в темноте, застыли, смотря только на приближающуюся тварь. Брюнет, не теряя ни секунды, достал из-за спины огромный чёрный меч, его рукоять была покрыта рунами, и вышел вперёд, загораживая меня собой. Он принял боевую стойку, словно хищник, готовящийся к прыжку, и всё его тело источало спокойную, смертоносную уверенность, которая была полной противоположностью моей панике.

Я заставила себя очнуться от наваждения. Отчаянным усилием воли я перевела на него испуганный взгляд. Мой голос был тихим, прерываемым дрожью, едва слышным из-за свиста ветра и рёва монстра, но чуткий слух высшего фейри, как я поняла по внешнему виду, уловил каждое слово, каждый испуганный вздох, замерший на моих губах.