Алые маки. Удачная сделка (СИ), стр. 6

(*Мелочная лавка — формат лавки, где горожане невысокого достатка на рубеже XIX–XX вв. могли приобрести товары первой необходимости: от хлеба до керосина.)

Когда кожа на ладонях перестала саднеть, девушка продолжила свое шествие. Воспоминания о потрясающе красивых весенних цветах, что она видела сегодня, навевали на Анну безотчетную тоску. Ее уныние усугубляли проплывавшие мимо грязные окна, равнодушные лица и доносящаяся издалека отборная брань.

— Кто это тут у нас? О, да это же Ее Благородие дочь Барона Голозадова собственной персоной! — услышала она глумливое подтрунивание, лишь только повернув за угол.

Анна узнала бы этот голос даже с закрытыми глазами. Хозяин лабаза* на первом этаже их дома. Раньше она иногда покупала там продукты, но раз за разом мужчина встречал ее все более сальными шутками, и она перестала туда ходить.

(*Лабаз — устар. — небольшой продуктовый магазин.)

— У тебя там пупок не развязался, тащить такую тяжесть? Неужели селедка в моем лабазе такая невкусная, что тебе противно положить хоть кусочек в свой красивый роток?

Мужчина, который стоял, вальяжно облокотившись о дверной косяк у входа в свою лавку, похотливо сверкнул глазами при виде Анны. Впрочем, это происходило всякий раз, когда она шла мимо.

Глядя строго перед собой, девушка ускорила шаг. Она давно перестала реагировать на этого вульгарного человека. Однако, унижение, через которое ей пришлось пройти сегодня, вероятно, обострило ее чувствительность, и сердце Анны наполнилось обидой.

Наконец, она вошла в парадную и глубоко вздохнула, тотчас осознав, какой это был длинный и утомительный день.

С утра управившись по хозяйству и даже успев поработать над кружевом, Анна вышла из дома в полдень, облаченная в свой лучший наряд, однако, теперь, с сумкой, полной продуктов, в одной руке и краем подола своего шелкового платья в другой, девушка чувствовала себя клоуном в нелепом гриме. Ступив на лестницу, она услышала знакомый голос. Это была госпожа Скоропекина, жена управляющего доходным домом, который вместе со своим семейством тут же и квартировался.

— Ох, окаянный, что творит, что творит! Мне кажется, твой отец снова буянит. Поторопись, Аннушка, скорее! — воскликнула женщина, для пущей убедительности выпучив глаза.

Без малейшего колебания Анна бросила свою ношу и взметнулась вверх по лестнице. Добравшись до верхнего этажа, она распахнула незапертую входную дверь и обомлела. Гостиная была буквально перевернута кверху дном: дверцы шкафов открыты, а их содержимое беспорядочно сгружено на пол, одежда и книги выглядели так, словно их кто-то пытался выпотрошить.

Услышав визг, доносившийся из их с сестрой комнаты, девушка поняла, что нужно действовать без промедления. Она кинулась на звук и обнаружила, что ее младшая сестра пытается забиться в узкое пространство между шкафом и стеной, прижав к груди небольшую шкатулку, чтобы защитить ее от их отца.

— Глаша! — крикнула она в спину барону фон Беннигсену, который, пьяно пошатываясь, с пунцовым от ярости лицом уже замахнулся, готовый снова ударить худенькую девичью фигурку, не менее остервенело обороняющую деревянную коробочку в руках. В этой шкатулке сестры хранили свои скудные сбережения.

Девушка порывисто подбежала к сестре и обхватила ее тело руками, заслонив от удара, который пришелся ей точно по затылку. Его сила была такова, что шляпа, сбитая с ее головы, пролетела через всю комнату, но Анна не издала ни звука. Она лишь крепче обняла Глашу, которая завывала от боли и страха, очевидно, нуждаясь в защите и утешении.

— Анна! Что ты… — отступая, растерянно пробормотал барон.

Не выпуская из объятий сестру, которая, всхлипывая, все еще цеплялась за нее, Анна поднялась и окатила своего отца взглядом, полным презрения и гнева. Он же, в свою очередь, отчего-то старательно избегал смотреть именно на шкатулку с их отложенными на черный день средствами.

— Прошу вас, немедленно покиньте комнату, — в попытке свернуть потасовку, вежливым, но не терпящим возражений тоном распорядилась Анна.

Однако, барон еще не остыл.

— Эта нахалка сама напросилась. Мне надоело смотреть, как день ото дня она становится все вульгарнее. Кровь не водица. Из нее так и прет нутро ее никчемной мамаши! — выплевывал он мерзости, снимая с себя вину.

Языкастая Глафира не заставила себя ждать с ответом.

— Нет, враки! Это из-за дрянной крови моего папаши я такая никчемная! — гневно прокричала она.

Снова входя в раж, парочка принялась обмениваться потоками проклятий и ругательств, заполняя пространство вокруг себя яростными воплями. В конечном итоге, терпение Анны лопнуло.

Глава 9. Голодные хищники

Когда, несясь во весь опор, карета свернула на главную улицу Санкт-Андреасбурга, Гаврила Иванович Солодовников открыл глаза и с любопытством посмотрел в окно.

Речной проспект был запружен роскошными экипажами, на которых красовались гербы самых знатных аристократических фамилий Рузианской империи. Толпы зевак, стремящихся увидеть это поражающее воображение зрелище, заполонили центр города, на который постепенно опускалась майская ночь, завистливая серая тень своей июньской сестры.

Он любовался множеством ослепительных огней, осветивших столицу, когда с их экипажем вдруг поравнялась карета, герб на дверце которой привлек его внимание. Разделенный по диагонали красно-серебряный щит с королевской лилией посередине, с боков поддерживаемый парой белых коней, а сверху увенчанный черным императорским двуглавым орлом. Славный знак фамилии Воронцовых.

— Semper Immota Fides*, - медленно прочитал вслух Гаврила Иванович девиз, начертанный на гербе.

(*Semper Immota Fides — лат. — Вечно Непоколебимая Верность.)

Затем, не в силах устоять перед своим любопытством, он украдкой бросил взгляд в окно кареты и увидел там главу семьи Воронцовых, считавшегося самым могущественным аристократом в Империи, молодого человека, на вид казавшегося ровесником его старшего сына. Словно почувствовав на себе чужой взгляд, князь медленно повернул голову в его сторону.

Когда их глаза встретились, князь императорской крови Михаил Романович Воронцов не выказал ни единой эмоции. Вместо этого он слегка наклонил голову в знак приветствия и снова равнодушно отвернулся. Солодовников-старший, охваченный азартом предвкушения, многозначительно зыркнув на сидевшего напротив него сына, выпалил:

— Благодаря тебе сегодня я наконец-то буду представлен Его Светлости князю Воронцову.

Петр, погруженный в книгу, поднял голову.

— Что вы имеете в виду? — спросил он в замешательстве.

— Семейство Корфов входит в круг общения Воронцова, — пояснил Гаврила Иванович, — значит, твоя невеста может поспособствовать нашему знакомству.

— Отец, Елена Константиновна не общается на коротке с князем. — неуверенно запротестовал Петр.

Его мать, молча наблюдавшая за диалогом, поспешила вмешаться.

— Твой отец, прав, Петруша. — сказала она, разъясняя ситуацию, — очевидно, не Елена, но барон Корф сможет организовать нам встречу, если ты, как зять, попросишь его об этом. Не так ли?

Ольга Леонидовна бросила на сына испепеляюще властный взгляд. Чуть поколебавшись, Петр смиренно кивнул головой в знак согласия.

— Ты столько лет проучился в университете, а в нужный момент двух слов связать не можешь и не обзавелся хоть сколь-нибудь полезными связями, — посмотрев на философский трактат на коленях наследника, тяжело вздохнул Гаврила Иванович.

Петр Гаврилович Солодовников, без сомнения, был исключительно способным молодым человеком.

Хотя, по большей части, тяготел к изящным искусствам, он был достаточно умен, чтобы выделяться среди массы учеников в привилегированной гимназии для мальчиков из дворянских семей. Родители очень гордились сыном, который, получив аттестат зрелости с отличием, в итоге, был принят в лучший университет Империи.

Однако, Гаврила Иванович считал увлечение сына философией и искусством чрезмерным, а за пределами учебного заведения и вовсе вредным. Мягкая, податливая натура Петра также мешала ему вписаться в суровый мир коммерсантов и промышленников. Время, деньги и усилия, вложенные в то, чтобы устроить его в эту престижную гимназию, казалось, были пущены на ветер.