Таверна на прокачку 6 (СИ), стр. 46

— О, Макс, а завтрак-то когда будет?

Глава 19

Запас

Я смотрел на Владислава. Владислав смотрел на меня. А сквозь его глаза, на меня уставился нечеловеческий голод и жажда вкусняшек.

Появился же этот ненасытный толстячок на мою голову. Но я не жаловался. Меня радует, когда людям нравится моя еда. И даже почти не пугает подобный фанатизм.

Владислав, не сводя с меня жадного взгляда, потянул носом, и лицо его приняло выражение легавой, взявшей след.

— Так, — сказал он, усаживаясь за свой стол. — Пахнет чем-то новым. Я, между прочим, вчера собирался устроить скандал.

— По какому поводу? — спросил тут же навостривший уши Николай.

— У вас что, кроме бургеров и шаурмы, ничего больше нету, что ли⁈ — Владислав требовательно хлопнул ладонью по столу, но беззлобно, скорее чтобы обозначить серьёзность вопроса. — Который день одно и то же! Ну-ка давайте что-то новое! Супы у вас вкусные были, я помню. А про один даже балладу сочинили, но я его так и не попробовал.

Эх. Явился и удивляй его.

Но решение пришло само, оно появилось в дверях.

— Дядя Макс!

В зал влетел Егорка.

Я его, признаться, не сразу узнал. Тот Егорка, которого я видел у Петровой таверны, был бледный, зажатый мальчишка, вечно вжимавшийся в угол и затравленно смотревший на отца снизу вверх. Он тогда даже говорил вполголоса.

А тут влетел, как ядро. Загорелый, чумазый, со свежей царапиной на щеке и с горшком, который держал обеими руками, прижимая к животу.

С парнем произошла кардинальная трансформация.

— Вот! — он бухнул горшок на стойку. — Это вам! От дяди Тихона! Ну, то есть от пчёл. Ну, то есть я сам качал!

— Сам? — я подошёл к нему, улыбаясь, игнорируя требовательный взгляд Владислава.

— Сам, конечно, у дяди Тихона спросите! — Егорка расправил плечи. — Ну, дядя Тихон рамки доставал, а я дымарь держал и качал! Там знаете как? Рамку в бочку ставишь, ручку крутишь, и мёд сам по стенкам стекает! А пчёлы, они не злые совсем, они просто не любят, когда резко. Дядя Тихон говорит: с пчелой надо, как с бабой, спокойно и без резких движений, а то…

Он осёкся и покраснел.

— Это я не должен был повторять.

— Считай, я ничего не слышал, — согласился я.

Мальчишку прорвало на добрых пять минут. Я слушал про то, что у Тихона восемнадцать ульев и у каждого своё имя, а самый злой зовётся Кузьмой. Про то, что мёд бывает разный, потому что пчёлы летают на разные цветы, и с гречихи он тёмный, а с липы светлый и духовитый. Про то, что Тихон обещал ему к осени свой собственный улей организовать. Про то, что в землянке холодно спать, зато слышно, как сова кричит.

Парень рассказывал без умолку и светился от счастья.

Я смотрел на этого пацана и думал, что староста Сергей, при всей его трусости и мягкотелости, за последнюю неделю сделал по крайней мере одно безусловно хорошее дело.

— А ещё мамка вчера приходила, — сказал Егорка уже тише. — Плакала. Сказала, теперь у нас с ней всё по-другому будет. И что она к дяде Тихону тоже проситься станет, помогать по хозяйству. — Он поднял на меня глаза. — Дядя Макс, а это правда, что батьку из деревни выгнали?

— Правда, — поморщившись, сказал я.

Егорка помолчал.

Я снял с горшка тряпицу.

Мёд был густой, светлый, чуть мутноватый, и когда я наклонил горшок, то густая масса пошла по стенке медленной, ленивой волной. Из горшка пахло липой, разогретым воском и летом.

И вот тут у меня появилась идея, чем удивить Владислава.

Мёд. Сковорода, новая, с ровным толстым дном, на которой я ещё ничего толком не жарил. Молоко у нас есть. Яйца есть. Мука есть.

И копчёный лещ одуряюще пахнет на столе.

— Егорка, — сказал я. — Останешься на завтрак?

— А можно?

— Нужно. Ты у меня будешь главным по мёду.

Затем я повернулся к Владиславу, который ловил каждое моё слово.

— Сегодня будут блины, — объявил я.

— Блины? — поскучнел Владислав.

— Таких вы еще не пробовали, — рассмеялся я и взялся за работу.

Блины я любил, но ни разу не делал их с тех пор, как оказался здесь. Хотя с утра, это самое милое дело. Не хуже омлета. Просто было не из чего и не на чем.

— Это почему я раньше такой злой был? — пробормотал я, — а потому что у меня сковороды не было. А теперь у меня еще и коптильня есть, так теперь я вас вообще с ума сведу.

Пока сковорода раскалялась, я забросил травы и ягоды в котёл, и поставил вариться взвар.

Тесто я замесил жидкое, почти как сливки: мука, яйца, молоко пополам с водой, щепоть соли, ложка мёда и, последним, уже в самом конце, ложка растопленного масла прямо в тесто. Это фокус, который знает каждый повар и не знает почти никто дома: масло в тесте, а не только на сковороде. Тогда блин не липнет и получается эластичным.

Дал тесту постоять, чтобы мука набухла. Потом брызнул на сковороду воду, проверяя, как она раскалилась. Вода злобно зашипела, давая понять, что жар как надо.

Первый блин, как ему и положено по всем законам мироздания, вышел комом. Точнее, лохмотьями: сковорода была недостаточно горячей, и он порвался при попытке перевернуть. Я его молча съел, чтобы не позориться.

Второй пошёл лучше.

Третий был идеален.

Я поймал блинный ритм, когда рука сама льёт нужное количество и крутит сковородой, распределяя тесто по кругу. Тонкий, почти прозрачный на просвет, с кружевными дырочками и румяными пятнами по краю. Я подцепил его лопаткой, подкинул, поймал на другую сторону, подержал десять секунд и сбросил на блюдо.

К пятому блину на кухне собрались зрители.

Генка, пришедший спросить про воду, забыл, зачем пришёл. Николай встал в дверях, вытирая руки. Ефим со Степаном возникли из ниоткуда и, затаившись, наблюдали за каждым моим движением. Егорка занял пост у горшка с мёдом и грозно поглядывал на конкурентов.

— Это чего? — тихо спросил Генка.

— Блины, не видишь чтоль, — со значением ответил Егорка.

— А чего они такие… тонкие?

— В этом весь смысл, — со смехом ответил я и сбросил на блюдо очередной, круглый, как солнышко, блин. — Толстый блин — это оладья. Оладья тоже хорошая штука, но это другое блюдо и другой разговор.

Стопка росла. Я смазывал каждый блин маслом — тонко, кисточкой из перьев, — и они ложились друг на друга, глянцевые, тёплые, пахнущие так, что у Степана, по-моему, началось слюноотделение павловского типа.

— Ну когда уже ты мне подашь угощение? — тихонько заскулил Владислав. Казалось, еще чуть-чуть и он начнёт грызть столешницу.

— Терпение, мой друг, — по мефистофелевски рассмеялся я.

А потом я стал собирать композицию для подачи.

Первая простая. Блин полить мёдом, свернуть треугольником. Классика от всех бабушек, к которой не придерёшься.

Вторую тарелку сделал с ягодами. У нас была земляника, которую вчера принесла Глафира: её я слегка размял с ложкой мёда, чтобы дала сок.

А третья тарелка, та, ради которой всё и затевалось.

Я разобрал копчёного леща на филе, выбрал все кости. Работа муторная, но важная. У леща кости острые, если вопьётся в десну или в щёку, мало не покажется. Разложил золотистые пласты на тарелке. Рядом поставил соус: сметана, укроп, чуть чеснока, капля кислинки от щавеля, потому что лимонов тут нет и в помине.

На блин ложку соуса, и хорошенько размазать. Сверху — куски копчёной рыбы. Свернуть рулетом и разрезать наискось на три части.

Я посмотрел на получившееся и понял, что соскучился по такой работе. Не просто накормить сорок человек, а сделать это красиво. Так, чтобы люди теряли дар речи от одного только вида, а потом, попробовав, и вовсе уходили сознанием куда-то далеко, в мир наслаждений.

Создано новое изысканное блюдо: блины с копчёным лещём и сметанным соусом.

Уровень вашей таверны повышен.

Знаю, знаю. Спасибо, что напомнила.

Давно я не следил за прогрессом таверны. И пускай она сейчас совсем не в приоритете, надо будет уделить ей внимание. Вдруг там нечто такое, что удивит меня.