Таверна на прокачку 6 (СИ), стр. 30
Айвен почесал затылок. Первый раз за весь вечер он выглядел слегка растерянным.
— Что ж, — сказал он. — Значит, у вас тут всё не так плохо, раз слушание начинается со свадеб и разводов. Обычно наоборот.
По залу прокатился смешок.
— Но это дело лучше оставить старосте, — продолжил советник. — Он в таких вопросах власть, при нём и книга родовая. Я, знаете ли, по другим делам приехал.
Сергей приосанился, но Глафира тут же разочарованно поджала губы.
— Да что этот староста может, — только и махнула она рукой.
Сергей тут же густо покраснел, но говорить поперёк дурной бабы не решился.
Сыч же наконец справился с собой и поднялся.
— Глашенька, — сказал он осторожно, как человек, подходящий к незнакомой собаке. — Ты это… ты всерьёз готова за меня?
— Не торопи события, — отрезала Глафира. — Я ещё посмотрю, как ты работаешь и как в хозяйстве себя ведёшь.
— Как, посмотришь? Так ты же только что советника просила нас поженить!
— Это я твои намерения проверяла, — с достоинством пояснила Глафира и села.
Зал грохнул хохотом. Смеялись даже те, кто ещё минуту назад сокрушённо качал головой над Дарьей. Сыч постоял, крякнул, покрутил головой и сел тоже, и на его лице так быстро сменялись эмоции, что сразу и не поймёшь, уязвлён он или счастлив.
А в зале в этот момент очень громко и тягостно вздохнула Марфа.
Она цепко обвела зал глазами, будто надеялась кого-то увидеть. Даже вытянула голову и умудрилась заглянуть за спину Николаю. Даже посмотрела под ближайшей лавкой, но искомого так и не нашла.
Марфа снова тяжело вздохнула, и поглядела на Глафиру, рядом с которой сидела.
— Вот у тебя, Глаша, есть женское счастье, — трагически произнесла она. — А моё меня покинуло. Мой соловей меня бросил! Как есть бросил, как сквозь землю провалился!
— Соловьи, они такие, — философски отозвалась Глафира. — Как ветер. Прилетел, попел, улетел. Ты его в поле не догонишь и в горсти не удержишь.
— Так ведь любовь же!
— Любовь, — согласилась Глафира. — А мой вот молчун. За вечер два слова скажет, и оба про погоду. Зато никуда теперь не денется. Куда ему деваться-то? Он уже кашу свою горелую есть не захочет.
Сыч, который сидел с другой стороны от Глафиры и прекрасно всё слышал, даже ухом не повёл.
— Ну что ж, — Айвен оглядел зал. Видимо ему надоело ждать. — Раз у вас больше нет проблем, а барон Джозеф вам не досаждает…
Договорить он не успел, люди заговорили наперебой, будто прорвало плотину.
— Как это, не досаждает⁈
— Да он же!..
— Ваша милость, да вы послушайте!..
Люди повскакали с мест. Заговорили разом, перебивая друг друга, и ни о каком порядке речи больше не шло. Анатолий, который по уговору должен был поддерживать порядок, растерянно завертел головой: очередь по одному рассыпалась в первую же секунду.
— Он же прошлый раз приехал и что было? — надрывался кузнец Илья, перекрывая всех басом. — Двух кабанов его люди свели со двора, и хоть бы медяк заплатили! А я жаловаться пошёл, так мне сказали: скажи спасибо, что не тебя свели!
— Дык это ладно, кабаны! — вылез мужик из середины. — Он у меня телегу забрал! Просто взял! Сказал, что понадобилась. Второй год жду, когда обратно привезёт!
— Девок боимся выпускать! — крикнула баба от стены, и по залу пошёл злой гул. — Как его свита в деревне, так у меня дочка на двор не выходит! Ни за водой, ни за скотиной! Я сама хожу и оглядываюсь, авось нападут и снасильничают, а мне пятый десяток!
— И правильно боишься! Вон, слыхали, что было-то!..
— Тише вы, при советнике!
— А чего тише⁈ Пущай слышит! Он за тем и приехал!
— Про таверну расскажите! — гаркнул кто-то из задних рядов. — Про таверну!
— А что таверна? — вскинулся Илья. — Приехал, поел, понравилось ему и говорит: моя теперь. Николая казнить хотел, при всех! Мы стояли и глядели, а он в открытую заявлял, что забирает!
— И не побоялся ведь. Ирод!
— А чего ему бояться? Он же сын Дария!
— Слухи ходят, — вступил совсем седой дед.
— Тихо, тихо, — зашипели по залу с уважением, — Митрофан будет говорить.
— Слухи, ваша милость, разные ходят. Будто он деревню нашу себе забрать хочет. Совсем. С землёй и людьми. Вроде как отец его на что-то там надавит, а мы и глазом моргнуть не успеем.
— Да он барона Грегора вообще ни во что не ставит! — крикнули из угла. — При людях говорил: мол, тут его земля, а Грегор пусть у себя распоряжается!
— Так и говорил!
— Я сам слышал!
— И я!
Айвен всё старательно записывал.
Он не поднимал головы, не переспрашивал, не пытался восстановить порядок. Перо его ходило по бумаге ровно и быстро, а когда лист заканчивался, он сдвигал его вправо и брал новый, ни на миг не сбиваясь с ритма. Иногда он всё же вскидывал глаза, что бы зафиксировать говорящего, и снова опускал.
Староста стоял сбоку, и с каждой минутой краснел всё гуще. Потому что каждый второй крик так или иначе цеплял его.
— А староста наш что? Стоял и молчал!
— Сергей, ты же обещал разобраться с телегой!
— Дык он и с кабанами обещал!
Сергей открывал рот, вставлял слово, но его тут же перекрикивали. Один раз он сунулся было прямо к столу, чтобы объясниться с советником, но Айвен, не отрываясь от письма, коротко поднял ладонь. Староста осёкся и отступил.
Потом поднялся Георгий.
Купца слушали внимательнее: чужой человек, приезжий, ему врать резону нет.
— Я по землям Джозефа езжу третий год, — сказал он, когда шум чуть спал. — И скажу так: у себя дома его милость держится ещё вольнее. Про поборы на переправе слыхали? Официальной пошлины полмедяка, а у него — три. Разницу никто не считает и никуда не записывает. — Он помолчал. — А ещё у меня знакомый купец в позапрошлом году свернул к их усадьбе на ночлег. Утром недосчитался двух тюков шёлка. Пошёл спрашивать, а ему объяснили, что это подарок в благодарность за гостеприимство. Он поспорил. Ему сломали руку и объяснили ещё раз. Как он с простым людом обращается на своих землях, это совсем ни в какие ворота не лезет. Но это и не Грегору решать.
В зале стало тихо.
— Записал, — спокойно сказал Айвен. — Ещё кто-нибудь хочет высказаться?
Больше желающих не нашлось: после купеческого рассказа всё остальное как-то смялось.
Советник вывел последнюю строку, и аккуратно отложил лист.
— Что ж, — сказал он, и голос его прозвучал в притихшем зале очень отчётливо. — Раз баронет Джозеф на слушание не явился, хотя был извещён, и опротестовать сказанное не поспешил, я буду считать всё изложенное за истину. Так и запишем.
Дальше разговор пошёл бодрее.
Раз уж начали жаловаться, остановиться было невозможно. От барона перекинулись на жизнь вообще, и тут выяснилось, что она у людей далеко не сахарная.
Одни жаловались на погоду, другие на урожай, третьи на тоску душевную.
— Одна радость, — сказал вдруг плотник, — таверна Николая вот заработала.
— А Макс то какой молодец!
Отброшенного вскользь взгляда Айвена, я захотел провалиться сквозь пол.
— И правда! — подхватили сразу с нескольких сторон.
— Как готовит! Я вчера ела эту его… как её… шабурму!
— Шаурму!
— Ну! И вот скажу: тридцать лет живу, а такого не ела!
— А борщ какой!
— Да у нас теперь вся деревня к нему ходит, а к Петру никто!
Айвен писал, изредка поднимая на меня глаза. Взгляд у него был слишком спокойный.
А потом бабы, разогнавшись на добром, плавно съехали на дурное.
— А вот эта, знахарка наша, — начала одна, поджав губы. — Елена которая.
Людской гул изменил тон.
— И не говори!
— Мужиков наших уводит, вот что я скажу! Все за ней таскаются! То дров ей наколоть, то забор поправить!
— А она нос от людей воротит! Ходит, как царевна!
— Так тем и завлекает, что воротит! Кабы не воротила, интересу бы не было!
Я огляделся. Елены в зале не было.
Зато был Павел.
Он поднялся со скамьи одним движением. рука висела на перевязи, лицо было бледное после ранения, но выпрямился он так, что стало ясно: сейчас будет взрыв.