Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 74
С первого июля я официально вступил в должность фасовщика. Весь персонал в аптеке состоял из женщин, и все они знали меня как облупленного. Прошлым летом я бегал у них на побегушках, таскал ящики и мыл огромные бутыли. Женщины меня любили и особо не загружали. Но рецептурный отдел – совершенно другой уровень ответственности. В пятьдесят втором году ошибка в дозировке или перепутанный порошок могла дорого обойтись не только самому работнику, но и всей аптеке.
– Ну что, Валя, проверим тебя на точность. Работа серьёзная, – сразу взялась за обучение Нина Ильинична.
Она выставила передо мной фарфоровый штанглас и бережно положила ручные аптечные весы‑треуголки. Задача на сегодня была простая только на словах: нарезать плотную пергаментную бумагу, сложить из неё сотню аккуратных пакетиков и расфасовать лекарственный порошок – строго по две десятых грамма в каждый.
Весь отдел краем глаза наблюдал за моими действиями. Но я не оплошал. Пергамент нарезал ровно. Затем взял весы за колечко, а роговой ложечкой начал осторожно добавлять порошок на чашку. Глазомер не подвёл: стрелка замерла почти точно по центру с первого же раза. Бумажный пакетик сложился в моих пальцах ловко и аккуратно – не зря дома тренировался.
Через час на столе стояла идеальная, выстроенная по линейке шеренга из ста белых пакетиков. Тётя Соня, самая старшая из провизоров, подошла, удивлённо всплеснула руками:
– Батюшки, глянь‑ка! Чисто, ровно, ни крупицы мимо не просыпал.
Заведующая легонько потрепала меня по плечу.
– Молодец, Валентин. Записывай в журнал.
Она пододвинула ко мне толстую прошнурованную книгу, куда в отделе заносили выполненные фасовочные работы. Я взял перо и аккуратно вывел первую запись.
Борис немного позавидовал тому, что я нашёл такую чистенькую и спокойную работу. Сам он через две недели после школьных экзаменов получил‑таки в автоклубе ДОСААФ корочки шофёра третьего класса и устроился на стройку. Формально его взяли напарником, но кто же в автохозяйстве сразу доверит ГАЗ‑51 вчерашнему школьнику?
На деле Борьку куда чаще привлекали к обычным погрузочно‑разгрузочным работам. Строительный сектор Краснодара бурлил, город восстанавливали после войны, так что Белов сполна прочувствовал все прелести работы на стройке: едкая серая пыль, цемент в рваных бумажных мешках, который намертво въедался в потную кожу, плюс, удушливая июльская жара. Ну, вы понимаете, какая была разница в наших условиях труда.
Пока я в белом халате, в прохладном, пахнущем ментолом и эвкалиптом рецептурном отделе аккуратно развешивал порошки роговой ложечкой под ласковые улыбки провизорш, Борька возвращался домой со смены чёрный от мазута, с сорванным голосом и мозолями на ладонях. Зато у него шла нужная практика перед армией.
Глядя на то, как Борька постепенно обрастает шофёрскими привычками, я невольно вспомнил своего двоюродного братца Сергея. Тот начал активно выпивать «за компанию» со старшими водителями после смены. Повторения этой истории для своего друга я не желал, а потому поспешил провести с ним серьёзную воспитательную беседу.
– Борь, ты помнишь, за что твоего отца посадили? – спросил я в лоб, когда он вечером на веранде отмывал в тазу лицо и руки.
Друг моментально нахмурился. Явно не ожидал от меня такого удара под дых.
– Помню, конечно, – глухо отозвался он. – Только к чему ты это сейчас?
– К тому, что сел он вовсе не за то, что написано в его официальном следственном деле, – выделил я интонацией. – А за то, что выпил не в той компании и вовремя язык не прикусил. Шофёры после получки тоже любят посидеть за чекушкой, а удержать язык за зубами пьяному человеку ой как непросто. Не стоит тебе с ними выпивать.
Борис раздражённо швырнул засаленную тряпку в таз с водой.
– Валь, ну ты головой‑то думай! Как я откажусь? – в сердцах воскликнул он. – Придёт пятница, получка. Дядя Сеня, фронтовик, стакан протянет, а я ему что? «Мама не разрешает»? Да меня за руль больше близко не подпустят и сгноят на разгрузке кирпича!
– Идём, – позвал я друга в комнату.
По дороге наполнил две кружки простой водой.
– Садись, – скомандовал я Борису. – Начинаем репетицию.
– Какую ещё репетицию? – опешил он.
– Актёрскую. Ты же у нас в артисты метишь? Вот и покажи класс. Представь, что я – твой дядя Сеня. Время пять вечера, за спиной тяжёлая смена, в башке шумит.
Изменив осанку, я облокотился на стол, сощурил один глаз и заговорил нарочито пьяным голосом:
– Ну чё, Борька… С первой получкой тебя, паря. На вот, дёрни с нами. Ты чё, брезгуешь? Ты меня, фронтовика, не уважаешь, что ли?
Борька немного растерялся, оценивая мою импровизацию, а потом поддержал в игру.
– Спасибо, дядь Сеня, я не пью…
– Не верю! – моментально включил я «Станиславского», выходя из роли. – Дядя Сеня твой после такого ответа решит, что ты чистоплюй и интеллигентишка, который презирает рабочий класс. Про больной желудок тоже лечить не пытайся. Работяги народ тёртый, в сказки про язву у восемнадцатилетнего парня не поверят. Нужно что‑то наглядное. Такое, чтобы у них у самих охота тебя поить отпала раз и навсегда.
Во взгляде Бориса появился неподдельный интерес.
– Давай по‑другому. Делаешь вид, что уступаешь настойчивой просьбе, берёшь стакан. И дальше… выдай мне драму.
– Драму, говоришь? – хмыкнул друг. – Ну держись, дядя Сеня…
Схватив кружку, он лихо запрокинул голову, глотнул и тут же замер. Лицо исказилось. Кружка с грохотом вылетела из рук, заливая пол водой. Борис судорожно хрипя, пытался вдохнуть воздух.
В следующую секунду он покачнулся и рухнул со стула прямо на пол. Я даже ахнуть не успел, как Белов забился в натуральных судорогах. Пальцы скрючились, глаза закатились так, что остались видны одни белки. Получилось настолько достоверно и жутко, что я на миг совершенно забыл, что у нас тут всего лишь репетиция.
Через полминуты Борис выдохнул, открыл глаза и совершенно буднично уставился на меня с пола.
– Ну как? – спросил он с довольной ухмылкой. – Сработает?
– Сработает, – перевёл я дыхание. – Я чуть было за врачом не побежал. Что это вообще было?
– В детстве в эвакуации соседа‑эпилептика видел, – Борька поднялся на ноги, отряхивая штаны. – Запомнил на всю жизнь.
– Достоверно, – признал я, вытирая тряпкой разлитую воду. – Скажешь мужикам, что с детства такая реакция на спиртное. Выпьешь хоть глоток – и тебя скрутит. После такого дядя Сеня сам бутылку от тебя подальше поставит. Главное, чтобы в карточке военкомата про это заболевание не написали, а то ещё шофёрские права отберут. Так что давай немного смягчим сцену. Повтори немного иначе.
Кивнув, Борька взял мою кружку с водой. Понюхал, вроде как тяжело вздохнул, несмело отпил и даже аккуратно поставил кружку обратно на стол.
И вот тут его затрясло. Падать на пол Борис на этот раз не стал. Руки судорожно сжались в кулаки. Он повёл корпусом назад и глухо постучался затылком о стену. Из уголка губы потекла тонкая струйка слюны, а взгляд мгновенно остекленел, уставившись в никуда.
Через секунду Борис моргнул, шумно втянул воздух сквозь зубы и утер подбородок рукавом.
– Ну как? – спросил Белов, возвращая лицу нормальное выражение.
– Верю, – честно признался я, хлопая друга по плечу. – Не переживай, что сейчас пьянка мимо тебя пройдет. Хорошее качественное вино мы с тобой ещё попьём, когда придёт наше время и будет настоящий, достойный повод.
Про вред курения Борису я повторять не стал. Эту тему мы подробно разбирали ещё в компании с Мишкой и Толиком. Тогда я задал им один простой вопрос: «Зачем курить?» И, как и ожидалось, внятно ответить они мне не смогли. Пришлось самому привести парочку аргументов и преподнести под нужным соусом даже тот повод, что пока кто‑то прохлаждается на перекуре, ты пашешь за двоих. Надеюсь, пацаны ту лекцию запомнили.
Да и, собственно, у учеников спецшколы ВВС возможности курить нет. Там ребята круглые сутки находились под жёстким дисциплинарным контролем офицеров и воспитателей. На всё лето их организованно увезли в лагерные сборы, что, на мой взгляд, пойдёт на пользу будущим лётчикам.