Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 69
Извинившись перед Беловыми за то, что засиделся у них допоздна, я уже поднялся на террасу, когда в калитку требовательно и гулко заколотили. Причём так, что сомнений не осталось: этим людям нужно открыть немедленно.
Едва я откинул защёлку, как во двор ворвались люди. Впереди шёл мужчина в кожаном плаще, а за его спиной двигались военные в форме с васильковыми погонами. Двое из них мгновенно вскинули короткие автоматы ППС, направив воронёные стволы мне прямо в грудь.
Внутри у меня всё оборвалось. «Зачем полез помогать Беловым? Дурак, какой же дурак!» – возникла в голове мысль. Перед глазами пронеслись лица мамы и бабушки – если меня сейчас заберут как сообщника семьи репрессированного по пятьдесят восьмой, их жизни тоже конец. Система переедет и не заметит.
– Стоять! Руки за голову! – негромко приказал один из автоматчиков, перекрывая мне дорогу.
Старший в плаще быстро сделал шаг вперёд. Из кармана он достал пистолет, держа его стволом вниз, и уставился на меня немигающим взглядом. Сердце колотилось в горле так, что я не мог вздохнуть.
Глава 7
Чекист наклонился и спросил:
– Где проживают Рыбаковы? Быстро говори.
Описать гамму чувств, промелькнувшую у меня в голове, я просто не могу. Это был коктейль из липкого страха, эгоистичного стыда и внезапного облегчения. Ноги мгновенно стали ватными, в ушах зашумело. Беловы ни при чём! Моя мама и бабушка вне опасности! По крайней мере, сегодня. Прямо сейчас эти люди с автоматами пойдут ломать жизнь другим людям.
Правда, понятые им всё‑таки понадобились. Маму и бабушку настойчиво, не терпящим возражений тоном попросили поприсутствовать. Я же остался один и не находил себе места.
Примерно через час до меня дошло, что Борис с матерью в своём флигеле сейчас тоже сходят с ума от неизвестности. Ведь они наверняка решили, что пришли за ними. Накинув куртку и сунув босые ноги в галоши, я вышел на террасу, где стоял боец с автоматом.
– Дяденька, мне в уборную невтерпёж, – соврал я, кивнув в сторону двора.
Служивый молча повёл стволом в сторону, разрешая пройти. Наверное, решил, что пацан просто обосрался от страха перед чекистами. Впрочем, в тот момент он был не так уж далёк от истины.
В туалет я, конечно, не пошёл. Пригибаясь в тени дома, прошёл за угол и поскрёбся в зашторенное окно Беловых. Борис высунулся моментально – бледный от страха. Я прижал палец к губам и шёпотом пересказал ему происходящее:
– Борька, тихо. Это к Рыбаковым. За их Веркой пришли. Вам не стоит переживать, сидите спокойно.
Борис кивнул и закрыл створку. Я же поспешил обратно в дом.
Мама с бабушкой вернулись только под утро, когда небо над Краснодаром уже начало сереть. Мама вошла как тень, и бессильно опустилась на диван, даже не сняв наброшенного на плечи пальто. Лицо у неё было бледным, руки мелко дрожали. Бабушка сразу ушла в угол помолиться, беззвучно шевеля губами.
– Мам… – я сел рядом и накрыл её ледяные ладони своими. – Что там было?
Мама вздрогнула, испуганно посмотрела на зашторенное окно, а потом заговорила сиплым шёпотом, от которого у меня мурашки поползли по спине:
– Они её прямо в халате выволокли, Валь… В ночной сорочке и байковом халатике. Лена плакала, совала им её пальто, зимние ботинки… А этот, старший, в кожаном, только отпихнул её. Сказал: «Во внутренней тюрьме обувь выдадут, гражданка. Отойдите от подследственной». Так босую по морозной земле до машины и повели…
Пальцы матери крепко, до боли впились в мои рукава.
– Обыск был. Мы у дверей стояли, пошевелиться боялись. Сотрудники с автоматами всё вверх дном перевернули. Подушки распарывали, пух по всей комнате летел, как снег… Всё искали что‑то. Бумаги какие‑то, тетради. Старший Верку к стене прижал и шипит: «Какие документы вынесла? Кому передала?» А она плачет, клянётся, что ничего не брала…
Мама замолчала, всматриваясь куда‑то мимо меня, словно заново видела эту картину.
– Она в Москве, оказывается, на Лубянке, стенографисткой работала. На допросах сидела, каждое слово записывала. Этот опер протокол ей под нос суёт и говорит: «Вы, Рыбакова, подписку о неразглашении давали? Давали. Секретные методы работы ведомства видели? Видели. А потом рапорт на стол – и сбежать вздумали? Из МГБ, Рыбакова, только на кладбище увольняются».
Мама перешла на совсем едва различимый шёпот:
– Верка кричать начала… Наверное, со страху. Кричит ему: «Да плевать мне на вашу подписку! Не могу больше! Не могу писать, когда людей бьют до полусмерти!* Когда они кровью на мои бланки плюют! Я спать не могу, мне эти крики каждую ночь снятся!» Господи, Валя… Опер её по лицу наотмашь ударил, она на пол упала, весь халат в пуху… А он повернулся к нам и говорит: «Гражданочки‑понятые, занесите в протокол: подследственная Рыбакова распространяет злостную антисоветскую клевету в отношении органов государственной безопасности».
Из глаз мамы брызнули слёзы.
– А я ручку взять не могу. Пальцы ходуном ходят. Чернила прямо на бумагу капают, а этот опер смотрит на меня своими мёртвыми глазами и молчит… Валичка, сынок, – мама притянула меня к себе, обняла за шею и разрыдалась. – Сынок, умоляю тебя, молчи. Нигде, никому ни единого слова! Ты видишь, что они делают?
Утром мы с Борисом по пути в школу обсудили происшествие. Я всё не мог понять, почему за арестованными приходят именно ночью.
– Так ведь спят все, застают врасплох, – негромко, косясь на редких прохожих, ответил Борька. На его лице отчётливо читался страх: его собственная семья уже пережила конфискацию и ночной визит МГБ. – Ни крик поднять не успеешь, ни в окно выпрыгнуть. Да и соседи не увидят, шума меньше.
Я промолчал, соглашаясь, что человека, выдернутого из постели, сонного, полуодетого, окружённого людьми в форме, легко было заставить почувствовать себя беспомощным ещё до того, как за ним закрывалась дверь камеры.
Как теперь изменится жизнь родителей Веры? Само клеймо «семья врага народа» в 1951 году – это приговор всему. Будут проблемы с работой, знакомыми, соседями. Друзья перестанут здороваться, знакомые побоятся протянуть руку для пожатия. После того, что мы услышали ночью, я не мог отделаться от мысли: а вдруг очередь когда‑нибудь дойдёт и до нас? Вдруг решат, что мы с Рыбаковыми слишком близко знакомы?
Каким же разительным был контраст между ночными событиями и обычной школьной жизнью. В одиннадцатой школе полным ходом шла подготовка к новогоднему празднику, который проходил под присмотром комсомольской организации, и от каждого класса ждали своей программы – не просто весёлой, а обязательно содержательной и «высокоидейной». Но пацаны есть пацаны, и даже в суровом пятьдесят первом умудрялись превратить казённые рамки в настоящее зрелище.
Коля Воронов дневал и ночевал в пионерской комнате, координируя подготовку. Поскольку школа была мужской, главной интригой оставался вопрос: разрешит ли райком комсомола совместный вечер и удастся ли пригласить девчонок из женской тридцать шестой или двадцать восьмой школы? Власть на такие мероприятия смотрела строго: если вечер проводился совместно, состав участников и порядок допуска вполне могли заранее согласовываться с руководством школы и комсомольской организацией.
– Так, десятый «Б», от вас нужен бронебойный номер, – перехватил нас с Борькой Николай в коридоре у расписания. – Лужской со своим десятым «А» готовит хор. Будут петь «Гимн демократической молодёжи». Хотите утереть им нос?
Боря, который после ноябрьских событий заметно притих и держался в тени, при этих словах впервые за долгий месяц расправил плечи. Глаза его блеснули прежним огоньком.
– Будет тебе номер, Коля, – пообещал я. – Мы устроим им такое, чего одиннадцатая школа ещё не видела. Будем ставить сатирическое обозрение с фокусами и элементами эксцентрики!
И мы действительно не подвели. На новогодний праздник собралась вся школа, а на лучших местах в центре разместились приглашённые отличницы из женских школ. Девчонки в строгих коричневых платьях и накрахмаленных белых фартуках шушукались, поглядывая на наших пацанов.