Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 44

Иногда по вечерам она подолгу сидела на крыльце, смотрела куда-то на запад, потом тяжело вздыхала и тихо говорила:

— На Кубань бы…

И мы поехали.

Наверное, мама понимала, что обстановка вокруг гарнизона становится всё менее спокойной. Она опасалась, что военный конфликт может перекинуться и сюда. Не помню, чтобы произошло что-то действительно серьёзное, но с моей стороны возражений против переезда, разумеется, не последовало.

Впервые мы отправились в дорогу без Павла. Я уже считался вполне взрослым парнем и помогал как мог. Решили обосноваться в Краснодаре, туда и отправились летом сорок девятого года.

Самым трудным оказалось достать железнодорожные билеты. Через весь Союз ехали отпускники, демобилизованные, студенты, военные и переселенцы. Свободных мест не было на много дней вперёд. Тут маме помогла её должность. После нескольких поездок в район и каких-то разговоров с начальством билеты всё-таки нашлись. Не сразу, не без нервов, но нашлись. Всё же директор школы — действительно значимая величина.

Из посёлка до станции нас довёз старенький армейский грузовик. В кузове рядом с нашим скарбом подпрыгивали на ухабах ещё несколько пассажиров. Вся наша жизнь легко умещалась в несколько мест багажа. «Героический» ковёр, конечно же, тоже отправился в новое путешествие.

В поезде быстро сложился свой распорядок. По утрам мы занимали очередь к титану за кипятком, заваривали чай, резали хлеб, доставали из узлов варёную картошку, сало и солёные огурцы. На больших станциях пассажиры высыпали на перрон размять ноги. Тут же появлялись женщины с ведёрками картошки, молоком, пирожками и копчёной рыбой. Пока паровоз набирал воду, можно было успеть купить что-нибудь горячее.

За окном день за днём менялась страна. Исчезли приморские сопки, затем потянулись бескрайние сибирские леса, широкие реки, Уральские горы, а дальше снова начались степи.

Почти две недели длилась эта поездка. Мне было с чем сравнить, и я могу сказать, что это путешествие, несмотря на плацкарт, оказалось самым комфортным из тех, что нам доводилось испытать.

В середине лета сорок девятого года мы наконец-то приехали на Кубань.

Ну, здравствуй, родной город.

Краснодар я не узнавал. Всё начиналось уже с вокзала, который выглядел совсем не так, каким я привык видеть его в своей прошлой жизни. Помпезного здания, которое когда-то встречало пассажиров резными арками и высокими окнами, больше не существовало — война превратила его в руины. Вместо него у перронов ютились временные деревянные постройки, а рядом, огороженный заборами, уже поднимался в небо деревянный скелет строительных лесов. Там рождался новый вокзал в сталинском стиле.

Когда-то читал, что Краснодар оказался одним из самых пострадавших городов юга страны. При отступлении немцы методично разрушали центр: взрывали административные здания, школы, гостиницы, склады. За прошедшие после войны годы жители успели расчистить основные завалы, открыть улицы для движения и кое-что восстановить, но город всё ещё носил на себе тяжёлые раны войны.

Мама быстро выяснила, куда следует обращаться, а возле вокзала наняла старика с лошадью и телегой. Наш небогатый скарб погрузили в повозку, и мы неторопливо поехали через город. Такой темп меня вполне устраивал — можно было внимательно рассматривать улицы. Иногда я задавал вознице вопросы, стараясь делать это так, чтобы ни у кого не возникло мысли, будто Краснодар мне уже хорошо знаком.

Улица Мира выглядела совсем иначе. Многих зданий, которые я помнил, просто не существовало. Доехав до дома № 53, я невольно задержал взгляд на обгоревших руинах. Похоже, здесь явно авиабомба упала, а после начался пожар. В будущем, я знал, здесь откроют монтажный техникум.

Лошадь лениво цокала подковами дальше. На следующем перекрёстке с Красноармейской дедок неожиданно привлёк моё внимание к другому дому.

— При немцах здесь ихние полицаи сидели, — показал он кнутовищем на уцелевшее, свежеоштукатуренное здание слева.

— А сейчас кто там? — спросила мама.

— Дык кто… Как до войны, так и нынче. МГБшники сидят, чекисты.

Пересечение Красной и Мира я тоже не узнал. Следы разрушенных домов ещё хорошо читались, хотя основной мусор уже успели вывезти. На углу возвышалось полукруглое четырёхэтажное здание с новенькой башенкой и часами.

— Рельсы сымают с Красной, — пояснил возница суету на дороге и обилие телег. — На Коммунаров перекладывают. Шоб по главной улице трамвай не гремел.

Старик свернул в объезд участка, где разбирали трамвайные пути, попутно объясняя, что нужное нам учреждение находится дальше по Красной. Город постепенно оживал: открывались магазины, работали учреждения, на улицах становилось всё больше людей. Но война ещё никуда не ушла. Её следы по-прежнему проступали в обгоревших стенах, покосившихся заборах и завалах битого кирпича.

— Приехали, уважаемые, — наконец остановил лошадь возница у массивного трёхэтажного здания с высокими окнами на углу улиц Ленина и Красной.

Впрочем, Краснодар встретил нас не слишком гостеприимно. Свободной прописки в городе не было, как не было и работы для приезжих без нужных связей. Крайком жёстко закручивал гайки, стараясь удержать рабочие руки в колхозах и не дать разрушенному войной городу разрастись за счёт переселенцев.

В КрайОНО маму Нину тоже не обнадёжили. Там лишь развели руками и выдали направление в Усть-Лабинскую — на тот момент большую, но всё же вполне обычную станицу.

Ехать туда сразу в разгар каникул не имело смысла, и лето мы провели в Дагестане, в Буйнакске, у бабушкиной сестры Маруси. Очевидно, одно присутствие, вернее, само соприкосновение с родными местами вернуло бабе Лизе здоровье. Здесь, в сухом предгорном воздухе, бабушка расцвела, её одышка отступила, а радикулит словно отпустил.

Мы часами ходили по её любимой Темир-Хан-Шуре — так Буйнакск назывался до революции. Бабушка вела меня по старым улочкам и оживала на глазах, вспоминая, как ещё девчонкой привёз её сюда наш дед Матвей. Сидя на залитой солнцем веранде у тёти Маруси, она и показала мне старую, пожелтевшую от времени фотографию. На обороте плотного дореволюционного картона стоял оттиск: «Фотограф Абуладзе». Известная в то время личность.

В Усть-Лабу мы приехали к самому началу учебного года. Выбор этого места оказался одновременно и удачным, и нет.

Неудачным он был в том смысле, что матери предстояло работать в местном педагогическом училище. Она уже тогда думала наперёд — о будущем и о пенсии. За педучилище пенсионные выплаты начисляли крошечные, по совершенно другой сетке, нежели в обычных школах. Это означало только одно: через год из Усть-Лабинской нам снова придётся уезжать. Но главное — за Кубань мы всё-таки зацепились.

Что было удачным? Станица была дивная! Мы словно попали в коммунизм. На базаре прямо с возов продавали дыни, арбузы, битую птицу. На полках лежали кольца жареной колбасы. Фрукты и овощи — даром. Повсюду сочно, певуче балакали: «Та ты шо! Та дивысь сюды!» — но после Украины сорок четвёртого года, у меня с пониманием станичников проблем не возникло.

Сама Усть-Лаба гудела небывалым событием. Прямо по соседству, в Курганной, только закончили снимать «Весёлую ярмарку» — тот самый фильм, который выйдет на экраны под названием «Кубанские казаки». Местные хвастались, уверяя, что декорации ярмарки ломились от кулей с зерном и поросят. Каждая вторая торговка семечками заговорщицки подмигивала и заявляла, что её кума самолично носила квас актрисе Кларе Лучко, а у соседа Гришки режиссер выпросил для кадра лучшего племенного жеребца.

Как человек из будущего я помнил, что за эту «лакировку действительности» картину потом будут жестоко громить критики. Но глядя на местный базар, я поймал себя на мысли: а ведь режиссёр не так уж сильно и преувеличивал! Для нас, приехавших из сурового приграничья, это южное изобилие действительно выглядело кинематографичной сказкой.

Бабушка, привыкшая на Дальнем Востоке брать триста рублей на базар (там он был всего два раза в неделю, и мы запасались продуктами на несколько дней вперёд — брали мороженое молоко, мясо, картошку), ходила за покупками со всей семьёй. Таскали мешки Пашка, баба и я.