Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ), стр. 86

Женщина оглядывает меня так холодно и придирчиво, что внутри всё коробит.

— Нам необходимо задать вам несколько вопросов. Выйдите из класса, — командует она и с хлопком закрывает папку.

Отстукивая каблуками, женщина уходит, за ней офицер.

Преподаватель кивает мне, давая понять, чтобы я подчинилась.

Что теперь обо мне все подумают? Даже не хочу думать.

Медленно поднимаюсь и выхожу из-за стола, оставляя учебники и сумку. Иду между рядами, стараясь не ускорять шаг, хотя внутри всё уже стянулось в тугой узел.

У самого выхода невольно бросаю взгляд на Аурелию.

Змея скрещивает руки на груди и расслабленно откидывается на спинку стула. На её губах расцветает такая мерзко-торжествующая улыбка, что у меня сводит зубы.

Она ждала этого.

Может быть, даже знала, что за мной придут именно сейчас.

Я отворачиваюсь и выхожу за дверь.

Все эти действия подстроены моим отцом.

Он делает ставку на моей слабости, ожидая что я растеряюсь перед членами комиссии. Уверена что ждёт, как и Аурелия, что после этого я приползу просить о помощи и во всём раскаюсь.

Но они ошибаются. С той беззащитной и пугливой сиротой, втягивающая голову в плечи от любого резкого окрика, покончено навсегда.

Я выпрямляю спину и запираю эмоции на замок.

Резкий стук женских каблуков по паркету отмерял секунды до чего-то фатального.

Мы держали путь к главному корпусу.

Я была уверена, что меня ведут прямиком в ректорский кабинет, но на развилке мы свернули в другое крыло. И здесь мне стало ясно, что допрос пройдёт с глазу на глаз, без Рэммела.

Поджимаю губы, понимая, что они специально лишают меня его защиты.

Мы останавливаемся перед тяжёлыми двустворчатыми дверями. Офицер открывает одну створку, и представитель комиссии первой входит внутрь.

Я следую за ней.

Зал оказывается небольшим, но обставленным с подчёркнутой официальностью. И это давит. Но, к счастью, меня не оставили наедине с комиссией.

У стены стоят Александр и ещё двое незнакомых мне офицеров.

Александр встречается со мной взглядом. Его лицо остаётся спокойным, но в глазах мелькает такое же напряжение, как и у офицеров.

Женщина подходит к столу и резким движением отодвигает стул.

— Садитесь.

Я не тороплюсь выполнять приказ, сначала оглядываю присутствующих, а затем спокойно занимаю указанное место.

Спина прямая, руки складываю на коленях, чтобы никто не заметил, как напряжены пальцы.

Она садится напротив. Бросает на стол свою папку с острыми краями, открывает её и начинает раздражённо перебирать бумаги.

Движения у неё резкие, нервные. Тонкие губы плотно сжаты, между бровями залегла глубокая складка. Она то поправляет край листа, то бросает его.

Кажется, разговор с Морстейном её знатно вывел.

Наконец представитель поднимает на меня взгляд.

Холодный, цепкий, неприязненный.

— Меня зовут Оливия Вейринг, — произносит она сухо. — Я возглавляю проверочную комиссию и состою в совете высшей палаты.

Я молча жду продолжения, хотя внутри всю сковывает.

Она снова смотрит в бумаги, хотя, кажется, и без них знает обо мне всё.

— А вы, значит, та самая Франческа Лебланд.

Та самая?

В двух словах звучит слишком много: и осуждение, и насмешка, и какое-то неприятное знание, которым она пока не спешит делиться.

Я чуть приподнимаю подбородок.

— Не уверена, что понимаю, что именно вы имеете в виду.

Уголок её рта дёргается.

— Понимаете, госпожа Лебланд.

— Вы в курсе, что учились в Королевской Академии Военной Иммерсии, незаконно?

Я задерживаю дыхание.

Спокойней, Фрэнс, никаких эмоций.

— Объясните.

Она снова усмехается и одним взмахом кладёт передо мной лист.

— Вы подписывали документ об отчислении?

Всё тело простреливает, я молчу и медленно опускаю взгляд на свою же подпись. Поднимаю взгляд выше и читаю составленное Морстейном заявление.

И да — это заявление о моём отчислении.

Одна секунда проходит за другой. Сначала я и думала, что подписала заявление об уходе. А потом, когда Рэммел вернул меня, он сказал, что там было заявление о переводе в красную зону.

Он передумал на ходу? Но действительно хотел, чтобы я ушла.

И что же ответить?

— Я жду ответ.

— Я подписывала документ, — медленно произношу я. — Но мне сообщили, что это заявление о переводе в красную зону. Об отчислении я не знала.

— Хмм, интересно, — хмыкает она. — Ладно.

Откладывает лист в сторону и берёт следующий.

— Первоначальный анализ указывал на крайне низкое содержание драконьей крови. Однако позднее в документах появились совершенно иные результаты, согласно которым вы являетесь носителем чистой крови. Откуда взялись эти анализы? Подтверждаете ли вы, что эти документы были подделаны для того, чтобы перейти на высшую ступень обучения?

Злость вспыхивает мгновенно.

— Нет, анализы не поддельные.

— Это исключено, — вступается Александр, — курсант не раз демонстрировала свои способности.

— Хорошо, — она откладывает лист. — В любом случае анализы необходимо провести заново. Тогда у меня к вам последний вопрос, — сцепляет руки в замок и чуть склоняется вперёд.

— Вы подтверждаете, что с ректором Морстейном у вас имеется связь сексуального характера?

На несколько секунд я перестаю слышать всё вокруг.

Жар обрушивается на лицо и шею. Кажется, даже воздух в зале становится густым, тяжёлым, а взгляды присутствующих разом впиваются в меня.

Самой формулировкой она превращает наши чувства во что-то пошлое и постыдное.

Пальцы сами собой сжимаются на коленях, но я заставляю их разжаться.

Я медленно поднимаю взгляд.

— Я не подтверждаю вашу формулировку.

На лице женщины появляется раздражение.

— Здесь нет ничего сложного, госпожа Лебланд. У вас были интимные отношения с ректором академии — да или нет?

Сердце бьётся так сильно, что каждый удар отдаётся под рёбрами.

Хватит.

Я поднимаюсь со стула. Оливия Вейринг смотрит на меня теперь снизу вверх, ее лицо такое же каменное, но когда я опираюсь ладонями о столешницу, она заметно напрягается.

— Между мной и Рэммелом Морстейном существуют личные отношения, — произношу я, отчётливо выговаривая каждое слово. — Добровольные. И к моему обучению они отношения не имеют.

Тянется пауза, в которой наши взгляды упираются в друг друга.

— Увы, имеют самое прямое, — холодно произносит Вейринг. — Ректор Морстейн являлся вашим непосредственным руководителем на протяжении всего обучения. — Он обладал властью отчислить вас, восстановить, изменить условия обучения и повлиять на итоговую аттестацию. И, согласно собранным материалам, неоднократно использовал эту власть в своих интересах.

Она загибает один палец за другим.

— Он оформил ваше отчисление, а затем без согласования с учебным советом вернул вас в академию. Перевёл на высшую ступень подготовки, несмотря на несоответствия в медицинских документах. Допустил вас к занятиям, к которым вы официально не были допущены. И скрыл от комиссии наличие между вами личных отношений. А также отстранял преподавателей без решения учебного совета.

Каждое слово падает между нами тяжёлым камнем.

Несправедливо? А несправедливо было то, что со мной обращались как с вещью, втаптывая меня лицом в грязь?!

— Каждое решение ректора имело основания.

— Вы так наивны, — улыбается холодно, — если нарушения со стороны преподавателей действительно имели место, почему вы сами не подали официальную жалобу?

Я замираю, а затем медленно выпрямляюсь, убирая руки со стола.

— Вам ещё учиться-учиться, Франческа Лебланд, а не в любовь играть с ректором академии.

Слова как пощёчина. Я вспыхиваю, но тут, я бессильна что-либо возразить, потому что понимаю, я многого не учла, о многом не подумала и такого поворота совсем не ожидала.

Но оправдываться тоже не стану.

— Всё это является превышением полномочий, нарушением устава академии и прямым конфликтом интересов, — продолжает она. — А если выяснится, что ректор предоставлял вам особые условия в обмен на близость, речь пойдёт уже не только о лишении должности.