Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ), стр. 50

Нет.

Нельзя смотреть на него так.

Нельзя замечать, как он теряет контроль именно сейчас.

Мне бы хотелось довериться, ответить, забыть обо всём, но…

И тут из меня вырывается тихий, почти испуганный стон на грани выдоха, ломающийся в горле. Он такой же ошеломительно жадный, как его поцелуй.

Он слышит.

Мне кажется, он даже чувствует эту вибрацию на своих губах. А сам дышит через нос тяжело, с каждым толчком языка глубже, горячее…

И этот звук, его сбитое дыхание, вплетается в мой стон, делая всё ещё более порочным.

Разум кричит, что нужно это прекратить. Нельзя поддаваться. Нельзя снова повторять ошибки.

К чему это всё приведёт?

Я всё глубже загоняю себя в железный карцер, только стены в нём строит не Морстейн. Я сама. Каждым вдохом. Каждым дрожащим ответом. Каждой секундой, в которой не отталкиваю его.

Потому что он уйдёт.

Конечно, уйдёт.

Отступит, застегнёт мундир, вернёт на лицо ледяное выражение ректора Академии и снова станет человеком, которому подчиняются плац и судьбы.

А я останусь.

С его дыханием на моей коже, и следами от страстных поцелуев.

С унизительным знанием, что сама позволила ему взять у меня единственное, что ещё могла удержать: право не быть использованной.

Он женится на Аурелии. На женщине своего круга. Правильной. Достойной стоять рядом с ним открыто.

А я кем буду?

Ошибкой? Слабостью?

Приютской девчонкой, которую ректор позволил себе в минуту ярости и желания?

От этой мысли меня парализует, ком тошноты подкатывает к горлу.

Я не могу, мне нельзя.

Но тело не слушается до бессилия и слёз.

Оно тянется к нему так, будто не знает ни Аурелии, ни устава, ни будущего, в котором мне снова придётся смотреть ему в глаза и делать вид, что я ничего не помню.

А я помню уже сейчас. Знаю заранее, как он однажды отстранится и скажет что-то окончательное.

И в какой момент я пойму, что я для него просто мимолетное желание.

— Выпустите меня немедленно, — шиплю я, резко поднимаясь с кресла, которое с грохотом откатывается назад.

Припухшие губы горят. Во рту всё ещё остаётся его вкус, на коже его дыхание, в груди этот страшный, горячий разлом.

Я хочу его.

И именно поэтому мне нужно бежать.

17.

Морстейн одёргивает свой мундир, сдерживает себя, это видно по его резким движениям. И тем не менее он контролирует свою иммерсию.

— Готовьтесь к завтрашнему построению, курсант. Пока можешь быть свободна.

Разумеется, ждать я себя не заставляю, при других учебных обстоятельствах я бы сделала салют, как и полагается курсанту, но сейчас это было неуместно, хотя тело рванулось было совершить выработанный привычкой жест.

Даже когда я поворачиваюсь на каблуках, он не отрывает взгляда и провожает им до двери.

Я не спешу, чтобы не показать, что эта ночь, проведённая с ним, расшатывает мою уверенность.

Сжимаю ручку и… прикрываю глаза.

Господи… Я действительно это сделала, провела ночь с ректором.

И тут же сделалось горько, одновременно смешно. Сколько раз я в фантазиях об этом мечтала, надеялась, даже желала. И вот это случилось. Невозможное. Приютская из зелёной зоны с низкосортной кровью в постели Морстейна, ректора военной академии, без пяти минут мужа моей сестры.

Резко открываю дверь и, переступив через порог, захлопываю дверь.

Теперь я уже не держу лица, спешу покинуть главный административный корпус, направляясь в казармы.

По дороге слышу команды офицеров, пара драконов пронеслись в небе над плацем — проводились тренировки по иммерсии.

А я чёрт знает где.

Казармы встретили меня гулкой тишиной, конечно, все на занятиях, и только я исключение, которым бы мне не хотелось быть.

В общей комнате спокойно, тепло и даже тесно после спальни Морстейна. Комната была привычно той же: койки, шкафчики, собранный инвентарь, формы, висящие на дверцах, на спинках стульев, на крючках у стены. Но только я была уже другой.

И это ощущение липло к коже сильнее, чем его запах.

Я подхожу к своей койке, быстро подхватываю с полки чистую рубашку, полотенце, мыльницу с почти стёртым куском мыла и маленький флакон с шампунем. Пальцы дрожат так заметно, что я едва не роняю всё это на пол.

Представляю, как меня встретят сокурстники. С какими глазами?

Что я буду врать о том, что ночевала не в изоляторе? Как буду смотреть девушкам в глаза?

Только бы никто ничего не понял.

Только бы на мне это не было написано.

Я почти вбегаю в душевые, толкая тяжёлую дверь плечом. Прохожу в самый дальний угол, стягиваю с себя одежду торопливо, нервно, будто вместе с тканью можно содрать и всё произошедшее.

Пальцы замирают на вороте рубашки.

Следы. Ожог Дориана и как ревностно смотрел на меня Рэммел.

Я чувствую его взгляд даже тут. Самое постыдное, кожа всё ещё помнит тяжесть его ладоней, его грубых толчков внутрь меня...

А ещё его аромат в моих распущенных по спине волосах. Вдыхаю его глубоко и жадно. Он со мной здесь, в казармах. Такой сильный, властный, страстный, я чувствую себя защищённой и безумно желанной. Им.

Ужасно, что я не хочу его смывать, но…

Жар снова приливает к лицу так резко, что становится трудно дышать.

— Господи… — едва слышно вырывается у меня.

Скомкав бельё, я отворачиваюсь к стене и быстро становлюсь под воду.

Горячая струя ударяет в плечи, по спине, по груди. Горячо, но именно этого сейчас и хочется. Чтобы смыть с себя это странное оцепенение. И свою собственную слабость рядом с ним.

Упираюсь ладонями в влажный кафель и опускаю голову.

Вода шумит так сильно, что за ней почти не слышно собственного дыхания.

Но тело всё равно предательски помнит.

Как он смотрел.

Как держал.

Ласкал не нежно и осторожно, а так, будто он прославил моё тело полностью себе до кончиков волос.

От воспоминания живот снова сводит тяжёлым, стыдным теплом, и я резко зажмуриваюсь, сжимая пальцы на кафеле крепче.

Нет.

Об этом нельзя думать. Только не сейчас.

Горячая вода постепенно перестаёт обжигать, а согревать и расслаблять ещё больше.

Я долго стою под струями, пока кожа не краснеет, а дыхание не становится ровнее. Потом всё-таки тянусь к крану и резко закручиваю вентиль.

Шум воды обрывается.

И тишина кажется слишком громкой.

Выжимаю волосы, набрасываю полотенце на плечи и быстро переодеваюсь в чистую форму. Ткань липнет к распаренной коже, ворот кажется теснее обычного, пуговицы никак не хотят попадать в петли. Приходится остановиться, вдохнуть и заставить пальцы слушаться.

Ничего не случилось.

Я просто помылась. Переоделась. Иду на занятия.

Почти убедительно.

Перед мутным зеркалом я расчёсываю влажные волосы и заплетаю косу.

Когда я возвращаюсь в учебный корпус, занятия уже закончились. И на улице перед зданием море народа.

Обычный день. Для того, что творится у меня внутри.

У парадной лестницы я замечаю Мэйрин Вислоу.

Она тут же замечает меня, стоит мне появиться на горизонте.

Я подхожу, стараясь выглядеть спокойно.

— Франческа, ты уже в строю?! — вздыхает облегчённо.

— Освободилась, — отвечает, отводя взгляд, и смотрит в сторону группы курсантов, что уже пялятся в нашу сторону.

Встаю спиной.

— Как ты? Я как только узнала, попробовала прорваться к тебе. Но куда там, даже в коридор изолятора не пропустили. Этот Дориан Стайлер, чтоб он капустой подавился. А почему у тебя волосы влажные?

Сердце неприятно дёргается.

— Нам надо поговорить, Мэйрин, пойдём выпьем какао, пока перерыв, — беру её под руку.

— Конечно, — перехватывает сумку.

Взяв по стаканчику какао в столовой, мы уединились за столиком подальше от посторонних ушей.

Мэйрин не спешит всё спрашивать, внимательно смотрит и ждёт, пока я сама начну. Но всё-таки не выдерживает.