Матадор (СИ), стр. 2

Народу ехало немного. Напротив меня сидел индеец в белой одежде, закутанный в серапе, он дремал, уронив голову на грудь. Через проход расположились два военных в мятой форме, они о чём- то тихо переговаривались, изредка бросая взгляды в мою сторону. Я старался не смотреть на них, делая вид, что внимательно читаю газету, купленную на вокзале.

Паровоз тяжело задышал, выбрасывая в прохладное утреннее небо клубы чёрного дыма с искрами, и медленно отошёл от станции.За окном поплыли окраины Мехико, грязные домишки, пустыри, копошащиеся в пыли дети. Потом пошли горы, долины, холмы. Воздух в вагоне стоял спёртый, отчётливо пахло углём и гарью, было шумно. Крестьяне с корзинами, солдаты, торговцы с коробками — все они создавали тот привычный гвалт, в котором легко затеряться.

Я сидел в углу, стараясь не привлекать внимания. Мой новый серый костюм, не слишком дорогой, но и не дешёвый, делал меня похожим на мелкого служащего или приказчика. Под сюртуком, в подмышечной кобуре, лежал короткоствольный револьвер. В сапоге надёжно спрятался тонкий стилет в деревянных ножнах. Этого достаточно, чтобы встретить любую неожиданность.

До Пачуки, как мне объяснили, придется ехать с пересадкой. Сначала ветка на Ометуско, а там перейти на узкоколейку, которая вела прямо к шахтам. В 1881 году инженер Габриэль Мансера проложил этот путь, чтобы вывозить серебро, но по нему сейчас могли добраться и простые смертные. Правда, ехать предстояло долго, больше ста километров, и поезд тащился медленно, останавливаясь на каждом полустанке, но я смирился с неизбежным и задремал под монотонный стук колёс.

В Ометуско, где предстояло пересесть на узкоколейку, ведущую к Пачуке, я проверил револьвер. В подмышечной кобуре он оставался почти незаметным под сюртуком, но я всё равно нащупал рукоять, убедившись, что он на месте. Сапожный нож, то бишь, стилет, также торчал в голенище, и проверять его не стоило, так как ребро ножен отчётливо упиралось мне в ногу.

В Ометуско я вышел и пересел на рабочий поезд. Вагоны здесь оказались ещё грязнее, скамьи жёстче, а пассажирами в основном были шахтёры в замызганных робах и с обветренными лицами. От них разило потом, дешёвым табаком и той особенной, горьковатой вонью, которая пропитывает всё вокруг рудников. Я не брезговал, в своё время приходилось бывать и не в таких местах.

Поезд неторопливо пополз в гору, цепляясь за крутые изломанные склоны. За окном мелькали ущелья, поросшие местными соснами, старые шахтные отвалы, серые горы породы, наваленные у входа в штольни. Воздух становился всё холоднее.

Пачука встретила меня серым нависшим небом и мелкой изморосью. Я сошёл с вагона на вокзале, построенном несколько лет назад, и, ни к кому не обращаясь, зашагал в сторону шахт. Город лепился на склоне холма, теснясь узкими улочками, а над крышами торчали трубы обогатительных фабрик, из недр которых валил густой сизый дым. В воздухе висела мелкая рудничная пыль, смешанная с запахом серы и сырости.

Шахтёрский посёлок жил своей, почти первобытной жизнью. Грязные бараки, трактиры с выбитыми стёклами, пьяные драки и дешёвые женщины. Я прошёл мимо нескольких баров, пока не нашёл тот, что выглядел наименее злачным. Заведение «Три крота» — так значилось на покосившейся вывеске.

Внутри оказалось темно и накурено. За стойкой стоял хозяин, одноглазый метис с лицом, похожим на старую карту, при одном взгляде на которого я понял, что он тот, кто мне нужен. Оглядевшись, я сел в углу и ко мне тут же подошёл местный подносчик еды.

— Что желаете, сеньор? — безошибочно определил он по моей одежде мой относительно невысокий статус для Мехико и достаточно высокий для местного шахтёрского городка.

— А что здесь можно съесть и не отравиться?

— О, много чего. Наш повар умеет отлично готовить, особенно если это хорошо оплачивается.

— Я оплачу, — сказал я и положил на стол горсть мелких серебряных монет. — Проголодался с поезда, есть хочу. Мне жареного мяса, свежих лепёшек и тушеных овощей.

— Понял. А пить что-то желаете?

— Какао.

— Ммм… я про алкогольные напитки.

— Ничего. Только какао с сахаром, и принесите сразу две кружки, чувствую, что мне придётся долго ждать еду.

— Сделаем.

— И… — остановил я готового убежать на кухню официанта, — я хотел бы переговорить с уважаемым хозяином сего заведения.

— Сейчас, сеньор.

Хозяин заведения появился почти сразу, как узнал, что я прошу его подойти.

— Что вам угодно, сеньор?

— Не подскажете, где здесь можно снять приличное жильё на неделю? Я здесь по делам, нужно достойное место, а не гостиница с клопами.

— Подскажу. У доньи Розы есть хороший домик, и она сдаёт в нём уютную комнату. Правда, только на длительный срок, но если вы хорошо заплатите, то сдаст и на неделю. Деньги лишними не будут.

В этот момент принесли две кружки какао. Я взял одну из них и с удовольствием отхлебнул горячего горько-сладкого напитка.

— Сеньор любит какао?

— Да, и текилу тоже. Но я на работе, поэтому не пью.

— Понимаю, — кивнул хозяин.

Я достал серебряную монету достоинством в полпесо и положил её на стол.

— А ещё я хотел вас попросить подсказать мне человека, который поможет с приобретением взрывчатки.

— Сеньор, — хозяин взял монетку и пренебрежительно бросил её обратно, — взрывчатка редкий товар, поищите в магазине, туда, бывает, завозят.

— Увы, я искал, но не продают, — с видимым сожалением сказал я и выложил в дополнение к имеющейся монетке ещё два песо.

— Ммм, это другое дело, надо подумать.

Думал хозяин забегаловки недолго и, понизив голос, сообщил.

— Есть тут один человек, но он не любит, когда о нём говорят. Работает с шахтёрами, с мастерами. Может достать почти всё, что нужно.

— Мне нужно то, что взрывается, — сказал я, не сводя с него глаз, — и то, от чего оно взрывается. Динамит. Капсюли. Шнур.

— Осторожнее, сеньор. Такие слова не стоит произносить громко, — хозяин взял со стола монеты и быстро сунул их в карман. — Я передам ему, что вы здесь. Приходите сегодня к восьми вечера. Спросите дона Хосе. Скажете, что от меня, и положите на стол ещё столько же, тогда он согласится.

— Пять монет, если договоримся.

— Как скажете, — хозяин чуть заметно кивнул и отошёл.

Я допил какао, съел поданное мясо и лепёшки с бобами, после чего, расплатившись за еду, вышел на улицу.

Пачука жила своей привычной жизнью. Где-то кричали ослы, стучали молотки, в воздухе висела мелкая рудничная пыль, смешанная с запахом серы и дешёвого табака. Я нашёл домик доньи Розы — небольшое глинобитное строение с выцветшими занавесками на маленьких окнах. Старуха с морщинистым лицом, похожим на печёное яблоко, сдала мне комнату за три песо на неделю, не задавая лишних вопросов.

В комнате оказалось чисто, но бедно: железная кровать, покрытая лоскутным одеялом, табурет, кувшин с водой на подоконнике. Окна выходили на небольшую площадь, где индейские женщины торговали зеленью и фруктами. Я запер дверь на засов, достал револьвер, проверил патроны. Стилет по-прежнему торчал в голенище.

В восемь вечера я снова сидел в таверне «Три крота». Вокруг царил тот же полумрак, и висел тот же запах перегара и дыма, а за стойкой стоял всё тот же одноглазый хозяин. Он молча кивнул в сторону задней двери, я положил перед ним на стойку бумажку достоинством в пять долларов и прошёл куда он указал.

В маленькой грязной комнате, за столом, заваленным какими-то железяками и обрывками бумаг, сидел человек. Сухой, жилистый, с лицом, покрытым чёрной пылью, въевшейся в поры. На поясе у него висел старый револьвер марки «Кольт», потёртый, но явно исправный.

— Садись, — он указал на табурет. — Мне передали, ты ищешь товар.

— Ищу, — я сел напротив, положив руки на стол, чтобы он видел, что я не собираюсь хвататься за оружие, рукоять которого явно оттопыривала мой сюртук. — Мне нужен динамит, капсюли, бикфордов шнур.

— Много?

— Килограмм десять.