Лекарь Фамильяров. Том 11 (СИ), стр. 52

Аргумент был из тех, на которые нечего ответить, кроме правды.

— Хорошо, — сказал я. — Одну подпись мы закрыли. Спасибо.

— Не благодарите, — сказала она. — Я сделала выбор, а сейчас просто ставлю фамилию.

Денисов взял ручку и написал на распечатке: «Подпись один — Смолина Е. А., высшая, уточнить номер сертификата».

Потом посмотрел на пустую строку под этой записью.

— Остаётся вторая подпись, — сказал он. — И экзаменатор.

Мы сидели и молчали.

Я перебирал город по фамилиям, клиникам и кафедрам. Высшая категория, действующий сертификат, вес в научных кругах и готовность связаться с непонятным пет-пунктом на окраине.

Список сходился в одну точку, она мне не нравилась настолько, что я не произносил её вслух.

Судя по лицам, у Смолиной и Денисова они напряженно думали про кандидата. Которого я уже нашел. Только вот идти к нему не очень хотел.

— Так и кто поставит вторую подпись? — спросил наконец Денисов.

Глава 20

Чай в моей чашке остыл настолько, что пить его стало решительно невозможно.

Денисов сидел напротив, положив обе руки на распечатку с графиком, и не двигался. Смолина смотрела в календарь, где на нужной дате стояли два круга, обведённые её же ручкой. За дверью ординаторской в клинике шли обычные вечерние звуки: капала инфузия Киселя, урчал грелень, где-то в новом крыле хлопнула дверца шкафа.

Фамилию я держал в голове с той минуты, как Денисов произнёс слово «подписи», и всё это время искал, чем её заменить.

Заменить было нечем.

Я поставил чашку на стол и всё же сказал:

— Дронов.

Денисов моргнул. Потом снял очки, что у него означает начало работы мысли, и заговорил медленно, перебирая вслух.

— Владимир Константинович Дронов. У него высшая категория, действующая и у сертификата номер из первой сотни, потому что он его получал, когда эти номера ещё выдавали поштучно. Заведующий хирургией Ядра Центрального Фам-госпиталя. Пятьдесят с лишним публикаций, из них четыре — те самые, по которым мы с тобой учились, — он посмотрел на меня. — Комиссия при виде его подписи не станет разбираться, кто такой Покровский. Она станет разбираться, почему Дронов подписал.

— Это плюс или минус? — хмыкнул я.

— Это и то и другое разом, — сказал Денисов. — Но главное другое. Он в Синдикате, только у Синдиката на него поводка нет.

Смолина подняла голову от календаря.

— Поясните, — сказала она.

— ЦФГ принадлежит «Северной Звезде», это их актив, — Денисов начал загибать пальцы. — Дронов там работает сорок лет. Его нельзя уволить, потому что половина протоколов, по которым работает вся система, написана его рукой. На него нельзя надавить через категорию, потому что комиссия, которая эту категорию присваивает, наполовину состоит из его учеников. Его нельзя купить, у него и так есть всё, что покупается. Такие люди в системе есть, их мало, и они делают что хотят, пока не переходят дорогу самому верху.

— Красиво, — сказала Смолина. — А теперь я скажу, как это выглядит с моей стороны.

Она отодвинула календарь.

— Я двенадцать лет проработала в этой самой системе и видела, как оформляются такие услуги. Вы пойдёте к нему не за подписью. Вы пойдёте к нему в долг. Человек его уровня не подписывает бумагу за спасибо, ему спасибо некуда девать, у него их складывают в шкаф. Он подпишет, и вы будете ему должны, а долги на таком уровне деньгами не отдают.

— Чем отдают? — спросил Денисов.

— Работой. Молчанием. Присутствием в нужном месте в нужный день. В общем и целом — чем угодно, — она сложила руки. — И расплачиваться вы будете не тогда, когда вам удобно, а тогда, когда он попросит.

Я слушал и не спорил, потому что спорить было не с чем. Всё, что она говорила, я держал в голове ровно также, и она озвучивала сейчас мою собственную вторую половину доводов.

Была и первая.

Я перебрал в памяти обе наши встречи, обе целиком, потому что помню их посекундно.

Первая была в реанимации на четвёртом этаже. Барсук Маши умирал у них под капельницей, потому что дежурный врач вкатил ему фосфор при кристаллизации игл. И я объяснял это дежурному вслух, в коридоре, пока Дронов шёл ко мне через весь этаж и приказывал вызвать охрану. Я сказал ему, что у охраны есть две минуты, а у пациента их нет, и раскрылся прямо там, у него на глазах, на его собственном столе, его же инструментом.

Он мог остановить меня в любую секунду. Двое санитаров стояли в двух шагах, и по одному его слову я бы вылетел оттуда вместе с барсуком.

Он не сказал этого слова. Он подошёл, встал у стола и смотрел, как я работаю, до самого конца. Тобика отдали в семью на следующий же вечер, живого, вместе с выпиской, оформленной задним числом так, чтобы у клиники не было проблем.

Вторая встреча была на показе элитных щенков цербера, где я публично объяснил залу, что выставленный помёт напичкан химией ради парадного глянца, и что за это придётся платить уже через пол года. Диагноз стоял против подписи Дронова.

Он выслушал меня при свидетелях. Потом поднялся, подтвердил мой диагноз и снял собственную подпись.

Мне за сорок лет практики попадались, может быть, четверо, способных на такое. Высокомерия у старика хватило бы на этаж, а умение при всех признать чужую правоту у него всё равно оказалось сильнее высокомерия, и вот эта штука встречается реже любой категории.

— Он высокомерная сволочь, — сказал я вслух. — И он умеет признавать класс. Второе для меня перевешивает.

— Перевешивает, — повторила Смолина.

— Екатерина Андреевна, у нас нет второго варианта. Совсем. Мы третий час его ищем.

Она помолчала.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я остаюсь при своём мнении и фиксирую его вслух, чтобы через месяц никто не делал вид, что не слышал. Но раз вариантов нет, идите.

— Спасибо, — улыбнулся я одним уголком рта.

— Благодарить будете потом, а сейчас слушайте, — она подалась вперёд. — Считайте всё. Каждую его фразу, каждую паузу, каждое «между прочим». У таких людей бесплатных слов не бывает, у них всё имеет цену, включая гостеприимство. Если он предложит вам чай, значит, чай для чего-то нужен.

Денисов молча записал что-то в свою распечатку.

Пуховик, дремавший у двери с той минуты, как мы сели за календарь, поднялся, прошёл через ординаторскую и лёг у моих ног, привалившись боком к ножке стула.

Всё это время он лежал у выхода, мордой в коридор. Барс не разбирается в аттестациях и не отличает высшую категорию от первой. Он читает другое: пока люди в комнате перебирают варианты и ни один не сходится, там стоит напряжение, и барс держит дверь. Решение принято — держать больше нечего, можно ложиться к ногам и спать.

— Завтра с утра позвоню, — сказал я.

На следующий день я звонил в девять ноль пять, из смотровой, закрыв дверь.

Готовился к обороне по всем правилам. Первый рубеж — общая линия и девушка, которая спросит цель звонка. Второй — приёмная отделения, где мне сообщат, что профессор оперирует, читает лекцию, находится на конференции и вообще не разговаривает по телефону с посторонними. Третий — секретарь лично, самый непробиваемый, потому что секретарь у такого человека работает щитом двадцать лет и научился отказывать так, что отказ звучит как приговор.

На случай всех трёх у меня были заготовлены формулировки. Короткие, скучные, без единого повода для интереса.

Общая линия перевела меня на приёмную с первой попытки.

— Центральный Фам-госпиталь, приёмная профессора Дронова.

— Доброе утро. Покровский Михаил Алексеевич, ветеринарный врач. Я хотел бы…

— Михаил Алексеевич? — перебила трубка.

Голос у секретаря изменился в ту сторону, которая мне сразу не понравилась.

— Владимир Константинович распорядился, — сказала она. — Если позвонит Покровский, соединять сразу, в любое время, включая операционные дни. Одну секунду, я переключаю.

Щелчок.

Вот это номер!

Я стоял посреди смотровой с телефоном у уха и заново пересобирал в голове ситуацию, потому что заготовленные формулировки только что оказались не нужны все три.