Лекарь Фамильяров. Том 11 (СИ), стр. 20

Дом Макарыча объяснял хозяина лучше любых слов.

Внутри было бедно и фанатично чисто. Стол, лавка и вымытый до белизны пол. А по стенам, там, где в других домах висят ковры и фотографии, висели таблицы. Самодельные, расчерченные от руки, графики веса по месяцам, схемы кормлений, родословные с линиями и пометками.

Отдельной колонкой висели погодные записи за годы. Я шёл вдоль этих стен и понимал, на что смотрю. Передо мной висела селекционная работа потрясающего уровня, двадцать лет методичного, дотошного, одинокого труда, записанного в тетрадки. Через сорок лет это назовут научной школой и будут защищать по этим тетрадкам диссертации. Пока это называлось «чудак с хутора».

Я задержался у одной таблицы, родословной с пометками в три цвета, и Макарыч, заметив мой интерес, объяснил систему без просьбы, красным, линия по теплоотдаче, синим, по характеру, простым карандашом, по здоровью, и скрещивать можно только там, где сходятся все три. Система была самодельной и безупречной.

В прошлой жизни я читал методички, написанные хуже, за авторством людей со степенями.

Чай Макарыч заваривал в эмалированном чайнике, разливал в разнокалиберные кружки, за чаем он заговорил. Связными абзацами, негромко, глядя в кружку.

Про то, как двадцать лет назад ему, тогда ещё совхозному механику, отдали первого греленя, полудохлого, списанного с чьего-то развалившегося хозяйства: забирай, всё равно не жилец.

Он выходил не жильца на печке, каше и на упрямстве, и не жилец прожил у него четырнадцать лет, обогрев за эти годы всех, кого стоило греть в округе. От него и пошла линия.

Вся стена родословных начиналась с одного списанного зверя, и звали его, как выяснилось, Батон, потому что других слов у механика тогда не нашлось.

Про то, как над ним смеётся район, беззлобно, но давно. Про то, как дважды приезжали покупать, один раз дачники, «ребёнку зверушку», второй раз человек с деньгами, для подарка кому-то. Обоим он отказал и объяснил мне почему, теми же словами, наверное, что и им:

— Руки не те. Угробят животину. Дачники через месяц наиграются, а у грелени сердце привязчивое, он от тоски перегорает, буквально, изнутри. А тот, с деньгами, он его как вазу брал. Вазе всё равно, кто её держит. Греленю, нет.

Он отпил, помолчал и посмотрел на мои руки, лежавшие на столе.

— А у вас руки те. Вижу. Свой. Матрёну выходил. Забирайте двоих. Кого именно, пусть сами выберут.

Вот так. Без торга, условий и цены. Весь мой дневной арсенал, от прямоты до денег на верстаке, проиграл одному вскрытому гнойнику, и это было самое справедливое поражение переговорщика, какое я знал.

— Кого сами выберут, — повторил я. — Как это делается?

— Просто. Садитесь во дворе. На землю. Не подзывать, не манить, руками не хватать. Ритуал выбора выглядел так, я сидел посреди двора прямо на земле, чувствуя себя нелепо, а вокруг шло совещание. Грелени сползлись в круг и совещались по-своему, урчали на разные лады, толкались боками и менялись местами. Один раз всё поголовье разом посмотрело на меня, и я почувствовал себя кандидатом на собеседовании.

Совещание шло минут десять и, судя по накалу урчания, было непростым. Дважды от круга отделялись разведчики, подкатывались ко мне, прикладывались к ботинку, снимали показания и возвращались с докладом.

Один раз в центре круга случилось что-то вроде голосования, все шестеро развернулись мордами внутрь и хором заурчали, на разных нотах, пока ноты не сошлись в одну.

Потом от круга отделились двое.

Первым, разумеется, прикатил мелкий хулиган, знакомый мне по подкладке собственной куртки. Он не стал тратить время на протокол, подошел и полез за пазуху, на обжитое место, урча с интонацией «я тут уже прописан». Второй подошла солидная, основательная тётка-грелка. Она оглядела меня снизу вверх, приняла решение и улеглась мне на ногу всем своим авторитетом.

— Эти, — кивнул Макарыч, и в голосе его была законная гордость селекционера, у которого поголовье не ошибается.

Оформление сделки перевернуло мои представления о документообороте. Макарыч достал тетрадку в клеточку, такую же, что висели на стенах, и выписал мне документ, какого я не видел ни в одной сделке двух жизней: договор-инструкцию, пункт за пунктом, вслух проговаривая каждый. Кормление, по возрастам и граммам. Взвешивание, еженедельно, с записью. Фото в мессенджер раз в неделю, «живое, не постановочное». Право навещать без предупреждения. Обязанность звонить при любом чихе.

— Это опекунство, — сказал он, вручая мне листок. — Продать их нельзя, вещей тут нет. Отдать в правильные руки, можно.

Деньги он взял нехотя, не пересчитывая, свернул и сунул в ящик стола с таким видом, будто убирал с глаз долой что-то не очень приличное. Я добавил к деньгам своё, телефон клиники и полное медицинское сопровождение всего поголовья, бесплатно и пожизненно.

И приглашение приезжать смотреть, как устроятся его звери. Вот на это он кивнул с интересом. Это была валюта, которую он понимал.

Прощание вышло из тех, что не забываются. Макарыч присел у переноски, наклонился и каждому из отъезжающих что-то тихо прошептал на ухо, одному и второму. Что, я не расслышал.

Перед отъездом я осмотрел Матрёну ещё раз. Повязка сидела как влитая, температура на очаге спала, пациентка лежала уже по-здоровому, растёкшись на полплощадки. Инструкцию по уходу я продублировал письменно, на листке из той же тетрадки, Макарыч убрал листок под стекло на стене, к таблицам, что в его системе координат означало высшую степень доверия к документу.

Такси я вызвал загодя, машина запылила от хутора по грунтовке, я сидел на заднем сиденье с переноской на коленях, из переноски на два голоса урчало, настроение у меня было лучшим за месяц.

Запиши этот день, Покровский, сделка века закрыта. Два грелени от лучшего заводчика страны, о чём она узнает позже. Новый союзник на хуторе, у которого я ещё многому научусь.

На трассе телефон поймал сеть и звякнул, отчитавшись о доставке утренних сообщений. Новых не было. Ни звонка, ни строчки за весь день.

Тишина означает, что в клинике всё спокойно.

Зачистка шла по графику, график назывался «высушить пол до появления фар во дворе».

Работали все, молча и быстро. Смолина, сдав удержанный порог, лично прошла операционную с контролем, внутрь не попало ни капли, она объявила это таким тоном, что стало ясно, что оборона порога войдёт в её личный послужной список отдельной строкой. Тряпки шли по кругу, мокрая, отжать, снова на пол, Любовь Степановна командовала сушкой, как дирижёр, Саня елозил по кафелю с двумя тряпками разом, на коленях. Пол светлел метр за метром.

Петрович с Денисовым тем временем ушли в постирочную, потому что оставался вопрос, он этот не давал покоя обоим, почему. Машина профессиональная, герметичная, с блокировкой люка. Даже полбутылки концентрата должны были дать гору пены внутри барабана, а не потоп снаружи. Пене физически неоткуда было взяться в коридоре.

Ответ нашёлся за две минуты осмотра.

— Сюда смотри, — Петрович присел у машины и посветил фонариком в открытую нишу на фронтальной панели. — Гнездо технологического пеноуловителя. Фильтр такой, профессиональный, обязан стоять в контуре. Гнездо открыто. Фильтра нет.

— То есть…

— То есть машина всю стирку работала пенной пушкой. Через эту дыру наружу и гнало, под давлением, весь цикл. С фильтром на месте ничего бы не было. Ну, внутри бы напенило, поругались бы и забыли.

Денисов медленно повернул голову. На полке над машиной, на чистом полотенце, аккуратно разложенный для просушки, лежал пеноуловитель. Сухой, чистый, вымытый на совесть.

В постирочную как раз заглянула Ксюша с тряпками, проследила направление двух взглядов и начала бледнеть. Бледнела она основательно.

— Я его вчера мыла, — сказала она тихо. — По регламенту. И положила сушиться. И…

Саня, подтянувшийся на тишину, посмотрел на фильтр на полке. На Ксюшу. Ксюша посмотрела на Саню. Он налил в машину полбутылки концентрата. Она оставила машину без фильтра. Каждый из этих грехов по отдельности стоил бы виновному недели попрёков. Вместе они уравновешивались идеально, до грамма.