Имперский Хранитель. Том 5 (СИ), стр. 2

Всё проверили — углы, стены, пол. Никаких закладок, никаких свежих следов.

В углу подвала лежит старый ржавый топор — он тут, видимо, с момента основания особняка, и уже не раз попадался мне на глаза. Забираю. Просто чтобы не валялся. В этом мире каждая железка может стать оружием. Гром смотрит на меня с таким видом, будто я собрался красить этим топором стены в гостиной Мещерской:

— Ты же маг. Зачем тебе топор?

— На всякий случай, — поясняю я, взвешивая его в руке. — Если у меня кончится магия, я хотя бы смогу кого-нибудь зарубить. И потом, когда мы победим, он пригодится для дров. А они нам ещё понадобятся — в особняке становится холодно.

Он пожимает плечами, а я думаю, что, возможно, топор и правда пригодится. С магией иногда случаются перебои. Особенно когда я устаю.

Поднимаемся наверх, садимся за стол в кухне. Клавдия подаёт суп с лапшой и жареную курицу. Разливает по тарелкам, кладёт всем по куску хлеба.

— Ешьте, — командует она. — Я не для того готовила, чтобы вы голодали. Сил не будет — воевать не сможете.

Я сажусь между Ириной и Громом. Ирина молча намазывает на мой кусок хлеба мёд — я не люблю сладкое, она это знает, но почему-то решила, или прочитала где-то, что это поднимает тонус. Благодарю её за заботу. Она отводит глаза.

— Ты не обидишься, если я не съем? — спрашиваю я.

— Обижусь, — отвечает она, не глядя. — Я знаю, что ты устал, но мёд — это энергия. Ешь.

Я ем. Мёд во рту одновременно с супом, сочетание весьма странное на вкус, но приправленное заботой — получается очень даже.

Ополченец, молодой парень с щетиной и красными от недосыпа глазами, входит в кухню с грязным рюкзаком, порванным в нескольких местах:

— Командир Серпов, я сходил. На Газетном, ну, на Тверской, там продуктовый, ну, частный, вход был завален, но я разобрал. Тут банки с фасолью, тушёнка, галеты, даже пачка чая, вот, в жестяной банке.

Он выкладывает на стол несколько банок с фасолью и пачку галет — твёрдых, почти как нарезка из кирпича. Думаю, что ими можно не только питаться, но при желании и обороняться.

— Рисковал, — говорю я. — Но молодец. Садись, поешь.

Парень садится, берёт ложку, руки его всё ещё дрожат. Клавдия наливает ему суп, и он начинает с жадностью есть. Его нити серые, усталые, но чистые.

И у нас снова гости. У ворот сразу около двадцати человек. Встречаю, выясняю — пробились из соседнего района. Осматриваю каждого — все грязные, с лицами серыми от усталости. Среди них — дети, старики, женщины, некоторые еле переставляют ноги. Все чисты, ни одной фиолетовой нити.

— Разместите их в… где найдётся место, — приказываю я. — Дайте есть, пить. И скажите Клавдии, чтобы она нашла что-нибудь тёплое для детей.

Одна женщина, лет сорока, в платке, подходит ко мне, держит в руках фотографию, выцветшую, с загнутыми краями:

— Вы командир? — спрашивает она. — Вы не видели моего сына? Петя, восемь лет. Отбился от колонны у Парка Культуры.

Она показывает фото — мальчик в кепке с надписью «Москва», улыбается, щербится, на щеке родинка. Её глаза горят надеждой, которую я, конечно, не должен погасить ни в коем случае.

— Я дам задание разведке, — заверяю её. — Они проверят ту территорию. Если он там — мы его найдём.

Она благодарит, пытается изобразить улыбку.

Пока я разговариваю с ней, один из её соседей — пожилой мужчина, лет семидесяти, с седой бородой, в потрёпанном пальто — начинает задыхаться. Хватается за горло, сипит, глаза вылезают из орбит. Приступ астмы.

— Гром! — кричу я. — Аптечка!

Гром уже бежит. Я опускаю старика на землю, расстегиваю воротник рубашки, кладу голову на колени. Он ловит воздух ртом, как рыба на берегу, хрипит, его нити темнеют. Гром возвращается с аптечкой, роется в ней, находит старый ингалятор. Мы даём ему два вдоха — он закашливается, сипит, но через минуту начинает дышать ровнее.

— Спасибо, сынки, — шепчет он, глядя на нас поочередно влажными глазами. — Спасибо. Вы меня спасли.

Его нити перестают дрожать, медленно возвращаются в прежний серый цвет.

Беженцев размещают, но я не успеваю присесть, как меня снова вызывают к воротам. Там мужик с тележкой, гружёной крупами, свечами и даже мылом — меняет свои товары на патроны. Нити чистые, в смысле, человек настоящий, не подмененный, только жёлтые — а это ни что иное, как жадность. Он сверкает глазами, потирает руки:

— Командир, у меня всё по высшему классу. Крупа — гречка, рис, пшено. Свечи — восковые, долго горят. Даже мыло есть — хозяйственное, сорок процентов жирности. А вы мне дайте пистолетик, и мы в расчёте. У вас же их много, я знаю.

— Пистолет есть, — говорю я. — С одного убитого торговца. Только наши патроны к нему не подходят — калибр у наших другой. Тебе он, может, и пригодится, если найдёшь подходящие. А мне от него проку мало. Я заберу крупу. Свечи и мыло оставь себе — этого у нас хватает.

— А мне он на что без патронов? — торговец качает головой. — Железка.

— Железка, которая стреляет, если найдёшь патроны, — поправляю я. — Или кого-нибудь, у кого они есть.

Он думает, трёт лоб.

— По рукам, — наконец говорит торговец.

Я отдаю ему пистолет, забираю мешок с крупой. В тележке замечаю пачку старых пластинок — «Брызги шампанского», «Утомлённое солнце», «Рио-Рита» — они лежат, перевязанные бечёвкой. Торговец замечает мой взгляд и говорит:

— За шоколадку отдам. Есть у тебя шоколадка? У меня дети, они любят сладкое.

У меня действительно есть в кармане батончик, который я прятал на случай, если захочу умереть счастливым или просто поднять себе настроение. Достаю, отдаю. Он протягивает пластинки.

Вечерами можно будет крутить. Если патефон ещё работает. А если нет — будем петь сами. Война войной, а с музыкой и помирать веселее. И вообще, пусть враги знают: мы не просто сидим тут по подвалам и ждём. У нас есть «Брызги шампанского», и мы умеем их слушать. А может, вовсе решат, что мы безумцы. А безумцев обычно боятся сильнее.

Вдруг со второго этажа доносится звук, от которого звякают оконные стекла. Это краг, его голос ни с чьим не спутать:

— Я… смог! Я открыл! Портал! Сейчас!

Я замираю на мгновение, потом бросаю всё и бегу в дом, сразу к лестнице и на второй этаж. Гром, Ирина, Петров уже топают впереди меня, даже Клавдия с половником выбегает из кухни и сразу за мной. Врываемся в спальню Мещерской, посреди комнаты стоит Краг, его каменные руки дрожат, воздух перед ним светится, искажается, возникает гул, который почти перекрывает даже взрывы снаружи.

Разлом открывается резко, с хлопком, от которого у меня закладывает уши. Неровный, пульсирующий фиолетовым светом. И через мгновение из него, как из разорвавшегося мешка, вываливаются два тела. Павел и Катя. Грязные, в крови, из рюкзака Павла по полу рассыпаются вещи: какие-то камни, пустые консервные банки, обрывки бумаги. Катя падает на колени, опирается на руки, пытается встать, но не может — ноги подкашиваются, и она заваливается набок.

Её лицо бледное, в грязных потёках, глаза широко открыты. Павел держится за плечо, из-под пальцев сочится кровь. Он смотрит на меня, его губы шевелятся, но звука нет.

Катя рассматривает нас всех по очереди, облизывает потрескавшиеся губы, сглатывает и выдавливает из себя голос — хриплый, как будто она не говорила несколько дней:

— Остальные провалились глубже… Мы… мы успели выскочить…

Она замолкает. Я смотрю на неё, потом на портал. Он всё ещё открыт. Жду. Мы все ждём. Гром смотрит туда же. Ирина застыла с открытым ртом.

Разлом дёргается. Раз. Два. И затухает. Фиолетовый свет сжимается в точку, пока не гаснет совсем. Павел и Катя. Больше никого.

Катя начинает всхлипывать.

— Где остальные? — спрашиваю я.

Павел качает головой, не поднимая глаз.

— Не знаю. Мы бежали… просто бежали… А они ушли ниже… когда пол провалился, — шепчет он.

В том месте, где только что был портал, плавают в воздухе мелкие искры и тоже гаснут одна за одной. Краг напрягается, проводит каменными пальцами перед собой, рисует руками фигуры — пытается открыть разлом заново. Гром тоже трогает воздух, словно проверяя, не осталось ли там щели.