Укротитель Драконов V (СИ), стр. 5

Сухарь прижал нос к узкому шву и жалобно запищал. Потом принялся скрести камень когтем.

Я поймал его за гребень, осторожно отвёл голову и сел рядом. Он дёрнулся к щели снова, пришлось удержать крепче и гладить по шее, пока дыхание не стало ровнее.

Молчун опустился возле кладки. Провёл пальцами по швам, поскрёб глину ногтем и заглянул в тонкую тёмную линию между камнями. После долгой проверки повернулся ко мне и покачал головой.

С той стороны он кажется ничего не увидел.

Я положил ладонь на ближайший камень. Сухарь уже затих и прижался боком к моему плечу, продолжая смотреть на заложенную щель. Я запомнил место.

Глава 2

Ночь я провёл без сна.

Метель ходила вокруг дома широкими кругами, наваливалась на стены, выла в дымоходе и время от времени с такой силой бросала снег в затянутое бычьим пузырём окно, что по мутной плёнке пробегала мелкая дрожь. Я лежал под тяжёлым меховым одеялом, смотрел в темноту над собой и ворочался, хотя лежанка была мягче всего, на чём мне доводилось спать за последние месяцы, а тепло держалось под мехом, доходило до ступней и понемногу вытягивало из тела усталость долгой дороги.

Стоило закрыть глаза, как передо мной вставал Клан. Я видел доски барака, почерневшие от сырости, слышал кашель Червей и сонное бормотание тех, кто разговаривал во сне. Потом приходила Тихоня. Она лежала у кромки Пелены с серым лицом, и сколько бы память ни возвращала меня к тому утру, я каждый раз снова смотрел на её шею и искал след укуса, которого там не было. Вспоминались остальные, оставшиеся в тесном лагере над поднявшейся Мглой, люди, с которыми я таскал мешки, делил похлёбку и ждал очередного гонга, хотя сейчас они уже могли идти по зимним дорогам куда-то дальше, переселяться в новый лагерь или погибнуть там, где Верхний ярус станет последним островком над Приливом.

Теперь между нами лежали полтора дня полёта. Время и расстояние уже отделили меня от Железной Узды, а поверить в это всё равно не получалось. Мне казалось, что утром откроется дверь, войдёт Трещина и гаркнет, чтобы Падаль поднимал задницу на Каменный поток, после чего весь Громовой Очаг исчезнет вместе со Столом Крыла, черепом Хан-Раха и запахом родового дыма.

Тила приходила чаще остальных — сидела возле стены в сером платье, поджав ноги, и смотрела на меня своими большими карими глазами. Иногда я видел её на зелёном поле из сна, где она смеялась и убегала по траве, а потом снова возвращалась та каменная комната, кувшин на столе и её осторожный голос. Мне хотелось, чтобы она оказалась здесь. Просто сидела рядом, касаясь плечом моего плеча, и одним своим присутствием делала этот дом менее чужим.

Наверное, ей я сумел бы рассказать всё. Сказал бы про Сережу Волкова, про другой мир, про снег за окном реабилитационного центра и про льва, которого защищал в последние минуты своей первой жизни. Рассказал бы про мальчика Аррена, чьё тело досталось мне вместе с памятью, стыдом и тоской по дому. Тила выслушала бы, провела пальцами по моим волосам и тихо произнесла настоящее имя, словно знала его с самого начала.

«Сергей. Я всегда чувствовала, что ты особенный».

Мысль получилась сладкой и глупой. Я повернулся на бок, натянул мех до подбородка и долго лежал лицом к стене.

Сколько прошло времени, я уже не понимал. За окном посерело, хотя до рассвета оставалось ещё далеко. Я сел на лежанке, закутался в одеяло и посмотрел на мутный прямоугольник окна. В груди жило странное тепло, которое появилось ещё при подлёте к Громовому Очагу и с тех пор никуда не ушло. Иногда оно становилось почти восторгом. Я находился дома, хотя этот дом принадлежал человеку, которого больше нигде не было.

Прошлую жизнь я вспоминал всё реже. Она отдалялась без моего разрешения, превращаясб в длинный рассказ, прочитанный когда-то давно, и всё труднее было поверить, что я действительно прожил тридцать восемь лет под другим небом. Мои руки стали руками Аррена, его дыхание давно стало моим, а имя отзывалось быстрее собственного.

— Аррен, — произнёс я вслух.

Слово прозвучало тихо и осталось под низким потолком.

Обет уже действовал. Я нарушил его, хотя в комнате никого не было и вопроса мне никто не задавал. От этого внутри шевельнулась тревога, затем затихла.

— Аррен, — повторил я.

Мне хотелось позвать мальчика, вытащить его из глубины и посадить рядом, чтобы он наконец объяснил, кто мы теперь друг другу. Я бы спросил, злится ли он за украденное тело, попросил бы совета перед Советом и рассказал, что у него теперь есть драконы, который пришли за ним в Громовой Очаг. Ответом осталось тихое тепло под рёбрами, похожее на голос без слов. Может быть, это и был Аррен, но доказательств у меня не было.

Дверь тихо отворилась. В щели показалась седая борода, затем вошёл тёплый свет свечи и выхватил из темноты сухое лицо Гром-Деда.

Он посмотрел на меня, сидящего в одеяле.

— Одевайся, — сказал дед вполголоса. — Время пришло.

Я вопросительно поднял голову.

— Кремень ждёт.

Он закрыл дверь и оставил меня собираться.

Через несколько минут мы уже шли по спящему селению. Метель усилилась. Ветер гнал снег вдоль стен, забивал проходы и швырялся крупой в лицо, отчего приходилось пригибать голову и смотреть под ноги. Дед шёл впереди, опираясь на длинный посох. Его костяная рука лежала поверх рукояти спокойно, ведь мороз для неё ничего не значил. Я держался следом, узнавая дорогу.

Дома молчали. Только возле северных загонов горел огонь в закрытом фонаре, и его слабое пятно плавало за снежной завесой.

Я сразу подумал о Сухаре. За несколько часов его состояние могло ухудшиться. Щель у северной стены, к которой он привёл меня ночью, осталась заложенной, а за кладкой явно находилось что-то, связанное со Мглой. Я видел, как он скрёб камень, слышал его жалобный писк и чувствовал, как под чешуёй дрожат истощённые мышцы. Обет связывал мне рот, люди Ветряных уже следили за каждым шагом, Пряха ждала своего часа вместе с теневым штурмовым. Но мой Сухарь уже не мог ждать и нужно было что-то придумать срочно.

Дед свернул между двумя домами, прошёл под низкой каменной аркой и остановился. Снег ложился ему на плечи и таял в бороде.

— Перед Советом Кремень должна увидеть тебя первой, — проговорил он, глядя куда-то поверх моей головы. — Таков порядок для тех, кто вернулся после трёх тишин. Она хотела смотреть на рассвете, пока сердце ещё ходит беспокойно и человек не успел приготовить себе удобное лицо.

Я ждал продолжения.

— Молчание будет твоей защитой, — сказал дед. — Что бы она ни услышала, сиди спокойно. Что бы ни произнесла, слушай до конца. От неё всё равно ничего не спрячешь.

Я вспомнил слова Рэна на перевале: врать Кремень бессмысленно, она отбросит ложь как шелуху и увидит тебя голым.

Кивнул, а дед развернулся и пошёл дальше. Дом шаманки стоял на ветреной стороне, у Чаши Молчания, низкий и почти целиком вросший в склон. Крыша скрывалась под снегом, дверь представляла собой тёмную доску с вырезанным знаком раскрытого крыла. Дед постучал костяными пальцами один раз и вошёл, не дожидаясь ответа.

Внутри царила темнота. Под потолком висели сухие пучки трав, от стен тянуло корнями, старой кожей и тем горьким запахом, который остаётся на одежде после долгого погружения в Пелену. На шнурах покачивались кости. В глубине комнаты слабо светился мглокамень, вмурованный в плоскую чашу, и его лиловый свет лежал на полу узким кругом.

Кремень стояла к нам спиной. Она оказалась ниже, чем помнил её Аррен, маленькая и сгорбленная, словно годы постепенно складывали старуху пополам. Длинные белые волосы спускались до пола и собирали пыль. Тёмно-серая кожа на руках казалась высушенной над дымом, а балахон из драконьих шкур был увешан мелкими амулетами, которые тихо постукивали друг о друга при каждом вдохе.

Гром-Дед закрыл дверь, отошёл к стене и сел на низкий табурет. Посох лёг поперёк коленей.

Кремень заговорила, всё ещё стоя спиной: