Укротитель Драконов V (СИ), стр. 38

Значит, Рогдан выполнил обязанность хранителя. Он увидел перемену в грозовом и сообщил старшим. Вейр поймал эту весть одним из первых и сразу присоединил её к своей сделке.

— Рогдан передал, что потерянный три недели лежал в глубине отсека, — сказал дед. — После твоего прихода он встал, подошёл к решётке и лёг у двери. Хранитель почувствовал в нём перемену, которой не сумел подобрать имени. Что ты сделал с драконом?

Вопрос звучал просто, почти буднично, но все же за ним пряталось слишком многое: Совет, Серая Печать, моя связь с Аш-Раахом, три дракона и способность, происхождения которой я сам толком не понимал. Можно было сослаться на опыт Клана, на запах Шаэ-Рааха или на обычное успокоение голосом, но каждое такое объяснение оставило бы правду в стороне.

Кремень потребовала честности в главном. Я дал ей согласие.

Я решил говорить.

— Я сам до конца не знаю, — начал я и замолчал, собирая дыхание. В груди уже поднималось что-то тяжёлое, требовавшее долгого рассказа. — В последний день в Клане я получил видение. Это случилось перед прилётом отца на Тхар-Гхоре.

Дед медленно опустился в кресло. Устроился глубже, положил живую руку рядом с костяной и чуть прищурился. Чаша осталась возле локтя. Всё в его позе говорило, что теперь он готов слушать долго.

— Видение? — переспросил он. — Каким образом оно связано с потерянным?

— Напрямую. Только начать придётся с того, что со мной случилось в Клане.

Я посмотрел на огонь. Рассказывать о Каменной Утробе под родовой крышей оказалось тяжелее, чем я ожидал. До этого дед слышал отдельные куски — он видел мои раны, знал про плен, про Яму и людей, которых племя называло Мясниками, но целиком ту ночь я ему ещё не описывал.

— После побега меня поймали и вернули в Железную Узду. Грохот решил использовать меня как приманку для драконов, а потом отправил в место под Верхним ярусом. Оно называлось Каменной Утробой. Большая пещера глубоко в скале, с кольцами, цепями и бороздами от когтей на стенах. Там годами ломали волю зверей и людей.

Дед смотрел на меня неподвижно. Тревога появилась в его глазах сразу. Следом проступило смятение, а затем кажется вина, которую он не успел спрятать, ведь именно он провёл Аррена за камень, согласился с решением рода и отпустил мальчика к Мясникам. Теперь каждый новый кусок рассказа будто возвращал старому человеку цену того выбора.

— Ко мне пришла женщина, которую звали Ржавой Иглой, — продолжил я. — Она была одной из Железных Рук и заведовала ломкой. Страшная женщина. Её боялись Черви, Псари и опытные кнутодержатели. Она умела находить в человеке слабое место, давить на него и ждать, пока воля начнёт расползаться. Этим ремеслом она жила. Порой мне казалось, что другого удовольствия в её жизни уже не осталось.

Айра перестала возиться возле очага. Я чувствовал её взгляд на своём затылке, хотя она не произнесла ни слова.

— Меня приковали к стене и оставили с ней. Она должна была выжечь из меня всё, что мешало Клану. Если бы Игла закончила работу, от меня прежнего ничего бы не осталось.

— Ты и сейчас сильно отличаешься от мальчика, которого я помню, — тихо сказал дед.

Я поднял на него глаза.

— Я говорю о полном разрушении. Человек продолжает дышать, есть и выполнять команды, а собственные желания, выбор и способность решать исчезают. В Клане таких драконов называли пустыми. С людьми происходило то же самое, просто для них отдельного слова не придумали.

Дед отвёл взгляд к столу. Его пальцы легли возле края чаши, но пить он больше не пытался. Казалось, он представлял Каменную Утробу слишком ясно: кольцо в стене, железный ошейник, кровь на камне и шестнадцатилетнего внука, которого сам отправил вниз по дороге.

— Бедный мальчик, — вырвалось у Айры.

Дед вздрогнул. Костяные пальцы коротко стукнули по граниту. Он всё же поднял глаза и заставил себя смотреть прямо на меня.

— Продолжай.

Я вдохнул глубже. В памяти снова закапала вода. Один и тот же звук падал с потолка пещеры, растягивал время и удерживал меня возле последних ясных мыслей. Я вспомнил запах сырости, старого жира и крови, боль в ноге, холод железного ошейника. Следом пришло шипение Иглы, ласковое и страшное.

— Когда она начала, я понял, что могу не пережить эту ночь разумом. Тогда я закрыл глаза и стал дышать так, как меня учили в Клане и возле Пелены. Слушал вдох, задержку, выдох. Старался удержать себя внутри каждого движения воздуха и отпускал мысли, которые метались от ужаса. В какой-то момент Каменная Утроба исчезла.

Я остановился. Рассказывать дальше без Системы было трудно. Именно она выдернула моё сознание из тела, назвала Аш-Рааха и объяснила временную интеграцию. Для деда такой язык ничего бы не изменил — он верил в Тэр-Ашт, память предков и духовные переходы. Моё переживание вполне помещалось в знакомые ему образы, хотя масштаб увиденного выходил далеко за пределы племенных песен.

— Меня потянуло через время и расстояние. Я очнулся в теле существа такой величины, что горные хребты лежали вдоль его боков. В груди у него били два сердца. Они держали единый ритм. За спиной раскрывались крылья, способные накрыть тенью ущелье, и вместе с ними я чувствовал руки, разум, речь. Всё это соединялось свободно и естественно.

Глаза деда медленно расширились.

— В том теле уже был хозяин, — продолжил я. — Древнее сознание. Оно увидело меня и дало место внутри себя, словно пустило под крышу измученного путника. Я чувствовал его мысли, память и любовь к этому миру. Оно называло себя Аш-Раахом.

Костяная рука деда резко сжалась. Сочленения тихо хрустнули. Айра возле очага втянула воздух.

Имя они кажется знали, возможно, слышали его в старой песне, обрывке обряда или рассказе, который давно перестали понимать буквально. Я увидел это по лицу деда. Взгляд его словно провалился в глубину земли — там жили страх, узнавание и сопротивление человека, услышавшего рядом с собственным огнём слово из времени, которое давно стало сказкой.

— Аш-Раах, — повторил он почти беззвучно.

Я сглотнул и продолжил, пока хватало решимости.

— Его глазами я увидел прежний мир. Там ещё существовали Цельные. Люди и драконы тогда составляли одно существо. В каждом жили крыло и рука, зверь и разум, пламя и слово. Два сердца держали общий ритм. Потом из глубины поднялся Изначальный Голод. Он чувствовал этот ритм и находил Цельных по свету их сердец. Добравшись до них, он выпивал волю, память и саму суть.

Слова звучали безумно даже для меня. Я слышал собственный голос со стороны и понимал, как легко принять этот рассказ за последствия пыток, Мглы или дурного отвара. Но воспоминание Аш-Рааха сохраняло ясность, которой обычная память почти никогда не имела. Я видел чистое небо, белые города, огромные крылья и Семерых, уходящих вниз. Всё пережитое тогда казалось плотнее нынешнего камня под ладонями.

— Семеро самых могучих Цельных спустились на дно мира, — сказал я. — Они легли над брешью и придавили Голод собственными телами и их сон продолжается до сих пор, а Мгла поднимается из глубин вместе с их дыханием.

Дед сидел неподвижно. Только борода едва заметно дрогнула, когда он выдохнул.

— Остальные спасались через Раскол — они разрывали себя на части. Одни сохраняли крылья, чешую, пламя и древнюю память тела и так появились драконы, а другие получали руки, голос и человеческий разум. После разделения обе половины светили слабее, и Голод терял их след.

Я провёл ладонью по груди. Под материнским платком билось моё сердце, а рядом с ним временами ощущался чужой ритм, который слышали Кремень и дед.

— Аш-Раах сохранил цельность. Он научился приглушать свет своих сердец и прятаться в складках мира. Ему требовалось помнить прошлое, пока остальные забывали. Он оставался здесь и следил, как раздробленные части снова ищут дорогу друг к другу.

Голос дрогнул. Я замолчал и посмотрел на деда.

Он выглядел старше, чем несколько минут назад. Глаза ушли глубоко под брови, костяная рука лежала на столе неподвижно. В его лице читался испуг перед глубиной рассказа и одновременно какая-то часть старика словно уже знала услышанное. Возможно, старые песни всю его жизнь хранили те же слова в искажённом виде. Возможно, Тэр-Ашт сам подтверждал их.