Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ), стр. 8

Но мне лишь кажется: самый разгар ночи, молодые тела требуют отдыха. Этих ребят сейчас и из пушки не разбудишь.

Закончив свое дело, возвращаю истерзанный тюбик обратно в шкафчик Погосяна. Еще на пару раз почистить зубки армянину хватит.

На цыпочках иду к рукомойнику, мою и тщательно вытираю руки полотенцем.

Забравшись в свою постель, я понимаю: шалость удалась. Подумать только, Серега Савин, до чего ты дожил! Сорокадвухлетний мужик, а мажешь пастой пацанов в пионерлагере!

Мысленно упрекая себя, я улыбаюсь во все тридцать два молодых и крепких зуба. Моя голова касается подушки, и я тут же засыпаю крепким и здоровым сном заново обретенной юности.

В мой сладкий сон врывается некий громкий, но мелодичный звук. Просыпаюсь, хлопаю несколько секунд глазами, и, наконец, понимаю — это всего лишь сигнал пионерского горна.

— Подъем! — раздается за дверью голос Владилена Львовича. — Десять минут на умывание и заправку коек!

В комнате моментально вспыхивает движение. Кто-то стонет, зарываясь головой в подушку. Кто-то, напротив, спрыгивает с кровати, потирая глаза. Колька Ларионов, с белыми разводами засохшей пасты на щеке, сидит на своей кровати, тупо уставившись в стену.

И тут-то и начинается самое интересное.

Просыпается Погосян. Садится, зевает во весь рот. Со своим длинным носом, щедро покрытым «Лесной», он похож на позеленевшего сюрреалистического Буратино.

Погосян смотрит на просыпающихся пионеров и начинает ржать, скаля крупные белые зубы.

— Вы похожи на японских гейш! — дразнит он покрашенных бедолаг.

Но вот взгляд армянина падает на Анастаса Швабрина, и у Погосяна отпадает челюсть.

Я приподнимаюсь на локте, стараясь выглядеть как можно более сонным и невинным.

Анастас Швабрин, местный полубог и гроза «дефективных» слабаков, сидит на кровати, улыбаясь от уха до уха — нелепый клоун с улыбкой Глазго. Зеленоватые полосы пасты украшают его щеки, нос и даже брови. В лучах утреннего солнца, Анастас выглядит еще более жалким, чем его дружок Погосян. Хорошо, с душой, я над ним поработал! Леонардо, блин, да Винчи.

Ребята замечают боевую раскраску Швабрина. Все как один замолкают. В глазах большинства — страх.

Анастас осоловело вертит головой, замечает своего дружка-зеленого Буратино, и искра понимания тут же озаряет далеко не самую умную физиономию Швабрина. Он хватается за лицо. Сухие чешуйки зубной пасты сыплются на постель.

— Это… это кто? — шипит он, и его голос, обычно такой уверенный, срывается, Анастас дает петуха. — Кто это сделал?

В комнате — тишина. Даже те, кто еще минуту назад копошились у раковины, смывая пасту, замирают. Все смотрят на двух главных «клоунов».

Швабрин вскакивает с кровати. Высокий, крепкий, с размазанными полосами на лице, он напоминает разъяренного и при этом нелепого зверя. Тигр, нарисованный малышом в детсаду по заданию воспитательницы.

Отпихивая всех, Анастас прорывается к раковине и начинает яростно умываться — брызги холодной воды так и летят во все стороны. Смыв пасту и насухо вытерев лицо, Швабрин поворачивается к ребятам и грозно бросает:

— Так кто это сделал? Ларионов? Это ты, рыжий?

По голосу Анастаса понятно — он сам не верит, что его покрасил кто-то из дефективных. На здоровых же ребят Швабрину наезжать ох как не хочется.

— Нет, Анастас, ты что! Честное пионерское!

Колька бледен и дрожит от страха. Я понимаю, что, если сейчас Швабрин вздумает напасть на Ларионова, мне все-таки придется вмешаться.

— Да не дефективные это, — бурчит Погосян, умываясь.

Анастас злобно смотрит на Леню Рыльцова и Сергея Зябликова, — избежавших, как и я, окраски зубной пастой. Леня — высокий, мускулистый прыгун с шестом из Орла. Сергей — коренастый парнишка, эдакий мужичок из подмосковного колхоза «Путь Ленина». В «Орленок» Серега попал за действительно тяжелый и ценный труд — он намолотил за лето рекордное для своего возраста количество зерна.

Связываться с прыгуном и комбайнером Швабрин не желает, поэтому очевидно решает самоутвердиться на слабаке. И этим слабаком он намечает меня.

— Так это ты, Матвеев, — Анастас поворачивает свою гнусную рожу ко мне. — Это твоих рук дело, утопленник?

Я притворно зеваю, тру глаза.

— Да ты что, Анастас! Я спал как убитый.

Я нарочно делаю голос слабым как у смертельно больного. При этом, моя ладонь ныряет под подушку и смыкается на рукоятке фонарика.

Швабрин сверлит меня своими маленькими круглыми глазками. Он явно что-то подозревает, чувствует. Инстинкт гопника, учуявшего сопротивление там, где его раньше не было.

— Давно напрашиваешься, — злобно цедит Анастас и все-таки шагает к моей кровати. Что ж, значит, фонарик.

В этот момент дверь распахивается, и на пороге появляется Владилен Львович. Он свеж, бодр и готов к новому трудовому дню. Его взгляд скользит по комнате, останавливается на покрашенных «дефективных».

— И что это у вас тут такое? — спрашивает он. — Новый вид пионерского грима? Смывайте поскорее и — на зарядку.

И на этом — вс ё. Я с разочарованием понимаю, что вожатый десятого отряда не особо-то хочет связываться со Швабриным и Погосяном из комнаты 217. Не его вотчина.

Владилен дожидается, пока пионеры смоют пасту с лиц. Анастас теряет ко мне всякий интерес и отходит от моей кровати к Погосяну.

Я спокойно спускаюсь со своего яруса, быстрыми движениями заправляю постель (армейские навыки никуда не делись. Беру полотенце, зубную щетку и становлюсь в очередь к раковине.

Добравшись до умывальника, я снова поражаюсь своему отражению в зеркале. Повезло тебе, Дениска Матвеев с мордахой! Вернее, мне повезло.

Быстро чищу зубы, умываюсь, слегка смачиваю мягкие светлые волосы.

— Матвеев, кончай возиться, — торопят меня.

Сдаю вахту у рукомойника Лене Рыльцову.

Зарядка на берегу моря под крики чаек — такой кайф! Сотни пионеров в белых футболках и синих шортах, выстроившихся в ровные ряды, повторяют упражнения за бодрым физруком с мегафоном.

— Руки в боки три-четыре! А теперь приседаем!

Воздух свеж, солнце уже пригревает, я приседаю, с удовольствием отмечая, что мое тело вовсе не такое слабое, как казалось. Дениска Матвеев, мир его душе, был жилистым парнишкой с хорошим каркасом, потенциально годным для любого вида спорта, включая бокс. Да, мышц пока нет, но мышцы — дело наживное. Уж я об этом позабочусь.

Приседаю, улыбаясь морю, солнцу и своему молодому телу. Краем глаза замечаю в строю Олю Синявину. Она в первом ряду, приседает, держа спину ровнехонько как балерина. Каждое движение отточенное. Приседает глубоко, старательно, по науке — сразу понятно, девочка привыкла быть лучшей во всем. Катя Бакадзе, напротив, хитрит, приседает не до конца и весело перемигивается с соседкой.

— Зарядка окончена! — кричит в мегафон физрук. — Всем салют!

После зарядки идем завтракать. Манная каша с вареньем. Бутерброд с маслом и сыром. Какао. Просто, сытно, вкусно. Я ем, поглядывая то на сидящую напротив Олю Синявину, то на Анну Андреевну, попивающую чай за вожатским столом. Анна сегодня в другой юбочке, но ее загорелые стройные ножки по—прежнему прекрасны. Владилен Львович что-то объясняет группе вожатых помладше, активно жестикулируя. Лучше бы рассказал, как он «нейтрализовал» хулиганов, покрасивших зубной пастой целую комнату мальчишек.

Я ем бутерброд, когда Анна Андреевна подходит к нашему столу.

— Десятый отряд, как настроение?

— Фофошее, — отзываются пионеры.

— Не забыли, какой важный у нас сегодня гость?

— На забыли, Анна Андреевна, — отзывается мелкий, нахального вида мальчишка. — Дядя Степа!

Все смеются. Анна Андреевна улыбается своей красивой, белозубой улыбкой.

— Тебе бы, Ивушкин, все шутить, посмотрим, какой вопрос Сергею Владимировичу ты приготовил. Хорошо, ребята, заканчивайте с завтраком и жду вас всех в холле. Собрание отряда.