Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ), стр. 54
Что там у нас сегодня на обед? Рассольник, картофельное пюре с тефтелями в томатном соусе, салат «Витаминный» из свежей капусты и морковки, компот из вишни. Недурно-недурно.
Наливаю себе тарелку супа, беру ложку. Неторопливо ем. Еда, как обычно, невероятно вкусная, но почему-то сегодня я ем без особого аппетита.
Да и ребята молчат. Устали, переволновались, но главное — до конца смены осталось всего пять дней. Пять дней — и мы покинем столь полюбившийся нам «Орленок», пионерлагерь у Черного моря. Разъедемся по домам, в свои города, в свои школы, в свои жизни.
И, если ребята точно знают, что ждет их дома, то передо мной, Денисом Матвеевым — почти полная неизвестность.
Глава 28
Вечером, после ужина, «вечерний огонёк» целиком посвящен предстоящему прощальному концерту. Владилену Львовичу, взявшему слово, не составляет труда донести до нас, насколько это большое и важное событие.
— Ребята, как вы знаете, прощальный концерт лагеря «Звездный» пройдет в Летнем амфитеатре. Зрителей и гостей будет много, уж поверьте! Нам нужно не ударить в грязь лицом. Чем больше интересных и ярких номеров мы приготовим, тем лучше. Ну, признавайтесь, кто и что уже придумал?
Оля Синявина тут же поднимает руку:
— Владилен Львович, мы с Денисом Матвеевым и Алисой Селезневой из четырнадцатого отряда собираемся сделать номер с песней и танцами.
Вожатый слегка хмурится, смотрит на Анну Андреевну. Та едва заметно кивает.
— Хорошо, — машет рукой Владилен. — Хоть и не приветствуется делать номера с орлятами из других отрядов, но закроем на это глаза. Валяйте! У кого еще есть идеи?
Колька Ларионов поднимает руку.
— Да, Николай?
— Владилен Львович, — лицо и шея Кольки заливает краска. — Мы с Катей Бакадзе… того… — он мнется, не знает, куда девать руки. Катя сидит позади, опустив голову, — тоже хотим показать танец.
— Еще один танец? — притворно возмущается Владилен. — Ну, хорошо, так и запишем: Ларионов и Бакадзе — балетные па, достойные Большого театра.
Пионеры задорно смеются, и я, несмотря на тяжелый день (и еще более тяжелую ночь), улыбаюсь. Колька садится, в его взгляде на Катю читается: «Ну, я все правильно сказал?». Судя по тому, что Катя не треснула его кулаком между лопаток — а она это умеет! — сказал правильно.
Сема Жигунов, как обычно, вызвался показывать фокусы (хотя кто в «Звездном» еще их не видел?); Майя Карпова и Лена Гурина собрались разыграть мини-сценку из «Гамлета»; Юрка Кротов, Женька Войлоков и Генка Целиков также выбрали театральную стезю и собрались показать сценку из «Трех мушкетеров». Лида Молкина и Зоя Говорова решили пойти по пути наименьшего сопротивления, и вызвались читать стихи.
— Молодцы, ребята! — заканчивает «вечерний огонек» Анна Андреевна. — Я всегда знала, что наш десятый отряд — самый творческий, но и не подозревала, насколько.
— А теперь — орлятский круг! — кричит Владилен Львович.
Мы становимся в круг, опускаем руки на плечи друзей. Левая моя рука ложится на плечо Кольки Ларионова, правая — на хрупкое плечико Оли Синявиной. Очень символично, ведь в десятом отряде именно эти двое стали мне самыми близкими друзьями.
Анна Андреевна начинает петь, мы дружно подхватываем, покачиваясь в такт песне.
У синего моря, у синего моря.
Где бушуют бураны, где бушуют бураны.
Жила там девчонка, жила там девчонка.
С именем странным, с именем странным.
«Алые паруса» — самая популярная в «Орленке» песня. Я подпеваю изо всех сил, и ловлю себя на том, что все время пытаюсь поймать взгляд Анны Андреевны — но она сегодня вечером на меня старается не смотреть:
И часто бывала, и часто бывала.
Она на просторе, она на просторе.
В мечтах уплывала, в мечтах уплывала.
За синее море, за синее море!
Ааа-лые паруса!
Ааа-лые паруса!
Ааа-лые паруса.
Ассоль плюс Грэй!
А где-то за морем, а где-то за морем.
За синей чертою, за синей чертою.
Жил парень отважный, жил парень отважный.
С открытой душою, с открытой душою.
Мечтал он о море, мечтал он о море.
О подвигах славных, о подвигах славных.
Мечтал о походах, мечтал о походах.
В дальние страны, в дальние страны.
Ааа-лые паруса!
Ааа-лые паруса!
Ааа-лые паруса.
Ассоль плюс Грэй!
И вечером поздним, и вечером поздним.
Когда все уснули, когда все уснули.
На небе зажглись, на небе зажглись.
Миллионы огней, миллионы огней.
И этой же ночью, и этой же ночью.
Свершилося чудом, свершилося чудо.
Тот парень с девчонкой, тот парень с девчонкой.
Влюбились друг в друга, влюбились друг в друга.
Ааа-лые паруса!
Ааа-лые паруса!
Ааа-лые паруса.
Ассоль плюс Грэй!
Ассоль плюс Грэй
Равно — любовь!
Песня меня захватывает, я пою изо всех сил своим молодым и красивым голосом, поэтому, когда ладонь Оли Синявиной, вместо того, чтобы спокойно лежать у меня на плече, поднимается и ласково проводит мне по щеке, я с трудом это замечаю. А все прочие, в том числе, Анна Андреевна, и вовсе, этого не замечают. Поворачиваюсь к Оле. Она поет, делая вид, что ничего не случилось, но рот ее прямо расплывается в улыбке и видно, что из-за этого петь ей тяжело. Впрочем, песня уже почти закончилась:
— Ассоль плюс Грэй
Равно любовь!
Песня затихает, и на несколько секунд воцаряется та особенная тишина, которая, как я уже успел заметить, бывает только после орлятского круга — когда почти два десятка человек, положившие друг другу руки на плечи, прислушиваются к той невероятной радости единства и дружбы, переполняющей их сердца.
Владилен Львович хлопает в ладоши и громко говорит:
— Все, орлята! По комнатам! Всем спокойной ночи!
— Спокойной ночи, — нестройно отзываемся мы.
Пионеры начинают расходиться. Анна Андреевна и Владилен Львович направляются к выходу из лагеря — их ждет Дом вожатых.
«Обернись!», — привычно думаю я, глядя на Анну Андреевну. И она оборачивается, ловит мой взгляд. На ее невероятно красивом лице появляется легкая улыбка. Владилен Львович что-то говорит коллеге и ровным счетом ничего не видит.
— Денис, — Оля Синявина тянет меня за рукав. — Завтра после завтрака начнем репетировать. Я уже с Алисой договорилась.
Я пожимаю плечами и начинаю быстро подниматься по лестнице. На моей щеке все еще горит прикосновение Олиной ладони во время песни, но, честно говоря, для меня на сегодня достаточно и любовных и нелюбовных приключений. Я ужасно устал и хочу спать.
Едва я вхожу в 217-ую, как на меня обрушивается лавина. Лавина из мальчишеских тел — Ленька Рыльцов, Серега Зябликов, Игорь Гурин, другие ребята. Подхватывают меня, начинают качать.
Качают, впрочем, недолго — не то, что на пляже после спасения Анны Андреевны. Наконец, меня ставят на ноги. Перебивая друг друга, ребята начинают тараторить:
— Дениска, ты наш герой!
— Как ты Швабрина и его армян размотал!
— Научишь меня так драться?
Леня Рыльцов перекрикивает всех:
— Тише, ребята! — и тут же обращается ко мне. — Дениска, мы думали, тебя домой Бураков отправит!
— Я тоже так думал, — отзываюсь я. — Но, как видите, не отправил. А вот Швабрин, Змеян и Баграмян едут домой.
— Ура! — орут пионеры.
Я быстрым взглядом окидываю комнату. Кровать Анастаса аккуратно застелена покрывалом — очевидно, мой поверженный враг никогда больше на нее не ляжет.
— А где Погосян? — спрашиваю я.
— Его в комнату к оставшимся армянам перевели, — сообщает только что вернувшийся с «вечернего огонька» Колька Ларионов. Интересно, где так задержался? Не иначе, с Катей Бакадзе. Молодец, парнишка, растет.
Осмелевшие после моего «фокуса с исчезновением» Швабрина и Погосяна, ребята шумят, живо обсуждают случившееся, требуют от меня рассказать, что было в больнице, в кабинете директора. От звонких подростковых голосов начинает звенеть в голове, поэтому появление Рэма Ивановича я воспринимаю как истинное избавление.