Маски Таркфорджа, стр. 8
Он запнулся, возникшее вокруг предметов ярко-голубое свечение размыло их очертания, боль многотонным прессом сжало тело, выжимая из доктора последние капли энергии.
Голод. Скрежущий голод заполнял появившуюся пустоту. Он пах озоном, он кипел оловянным припоем, он ощущался медным вкусом. Голод был тем же, что и в Гражданскую. С того момента, как Гриммуар стал полевым врачом «Шестерёнки», сбежав из застенков Охранки.
Тот же голод — почувствовав его, спящий Зверь в душе Гриммуара утробно заурчал, готовясь очнуться от дрёмы.
Крак-Шарк. — Пауза.
Доктор Гриммуар знал: «автоматоны не могут сходить с ума», но он… не мог выносить этот ужас. Он внутренне сжался, забился в угол, выпустил Гримма. «Бродяга», «нищий», «тряпичник», «старьёвщик» — так называли его на улицах Таркфорджа. Железнорождённые. Нет. Автоматоны.
Гримм смотрел на них — одинаковых, ограниченных, болванок, выполняющих одну и ту же функцию. Работать. Добывать средства, чтобы влачить свою никчёмную жизнь. За что они сражались в Гражданской войне. Стоящие у станков гордо говорили: «За свободу!». Гримм видел на их технических формулярах лишь бирку с пустым словом. «За права!» — механические клерки бездумно перепечатывали буквы, не видя разницы между бесправным сытым рабством и законным нищим существованием. Хаос. Вместо стройных, логических выводов — эфемерный выбор между худшим и худшим. Это назвали «свободой». Как у органических.
Органики — все они создавали хаос. Они рождали хаос. Они рождали беспорядочно копошащиеся элементы. Копошащиеся как снующие насекомые. Как ползущие сороконожки. Сороконожки это ужас. Ужас это голод. Голод это Зверь. Но Зверь, насытившись органикой, спал. Пока спал.
Тук. — Пауза.
Автоматоны. Были те, кто прозревал — превращался в железнорождённых. Старый, уставший железнорождённый сделал выбор сам. Не захотел больше жить. Его смерть в подворотне стала лёгкой — «раз» и погасла, как гальванический светильник, лишённый подпитки. Гримм разобрал его молча. Без слов. Запчасти с Гражданской стоили уже не грейчи.
В Ломанном тупике Второго Рабочего квартала, куда свернул старьёвщик, всегда можно найти чем поживиться: то выброшенной старой одеждой, то стоптанными башмаками, то ржавыми деталями. Он подошёл к мусорной куче, поковырял в ней тяжёлой тростью. Резкий недовольный писк ворвался в привычный гомон улицы, секунду спустя из тряпья вылезла крыса. Жирная крыса. Она уселась перед Гриммом и начала умываться, водя своими мерзкими маленькими лапками по морде. Затем она стала водить носом, принюхиваться, и, наконец, уставилась на него чёрными глазами-бусинами. Не мигала, слегка шевелила голым хвостом, походившим на длинного дождевого червя. Мерзость. Мир сузился до крысы. Где-то в глубине зверь приоткрыл глаз. Холодный. Стальной. Голодный.
Крак-Шарк. — Пауза.
Гримм сжал трость — тяжёлую, бронзовую, подаренную «Шестерёнкой» полевому врачу военного госпиталя Западного фронта. Когда-то две изящные змеи сплетались по её длине, держа в зубах сверкающую шестерёнку — блестящий функциональный набалдашник с несколькими отверстиями, под головки болтов и гаек. Теперь трость представляла уродливую S-образную дугу, замызганную так, что с ходу и не поймёшь — трость перед тобой или просто толстый, изогнутый кусок арматуры, увенчанный каким-то невообразимым навершием — погнутой шестерёнкой со сломанными зубьями. Погнутая трость. Сломанные зубья. Как и он сам.
— Пауза.
Автоматон резко взмахнул тростью. Раздался глухой и резкий «Тук!». Шлепок. Хруст ломающихся костей. Крыса пискнула и издохла.
— Пауза.
В мгновение ока гальванический разряд промчался по телу. Наслаждение. Облегчение. Короткое. Быстрое. Словно писк грызуна…
— Пауза. — Крак-Шарк.
— Дяденька, зачем вы убили крысюка?
Тишина.
Ритм сбился.
Гримм поднял глаза. Он и не заметил, как к нему подошёл бродяжка — автоматон, судя по запчастям, выпущенный буквально накануне Гражданской. Совсем ещё молодой. Подросток. На автоматона надели мешковидные штаны с подтяжками, огромный залатанный сюртук, грязный шейный платок и бесформенный картуз. Одна рука висела на повязке — скрюченная кисть напоминала когтистую медвежью лапу. В ней он сжимал измятую, оборванную краюху хлеба. Другой он жестикулировал, не попадая в слова.
— Зачем вы убили моего друга?
— Друга? — удивился Гримм.
— Да, друга, мамка велела завести питомца, чтобы научиться любить. Я вот выбрал его, крысюка в смысле, подкармливал его. Он начал вылезать, когда я приближался.
— Кто твой воспитатель?
— Когда мамка, а когда никто, а кто нужен-то?
— Как тебя назвали создатели.
— Я Глен, так меня зовёт мамка.
— Что с твоей рукой?
— А-а-а… так это дядька Джефферсон, он притащил меня на стачку, нацепил мне придурошный берет и сказал, что я теперь один из них, из «боннетов», значит. Ну и поставил меня вперёд, чтобы я показал какой я смелый.
— А ты?
— А я не отказался, я бы и снова встал впереди всем, а чё эти, штернбрехары…
— Штрейкбрехер, — на автомате поправил Гримм
— Ну я и говорю, брешут которые, людям не дают работать. Вот они налетели и давай дубинками махать. Чуть по лицу не съездили. Хорошо, я рукой защитился.
— И что, тебе никто не смог помочь?
— Ну, к ведьме Бете я не пошёл. Она страшная, всех осьминожками называет. Я назад вернулся к мамке на Миллионную. Но она не смогла починить, говорит запчастей нету. Нужны какие-то старые шарниры, а у неё их сейчас нет.
— Я посмотрю?
Глен протянул руку. Гримм из старого замызганного плаща вдруг достал дорогой очечник, а из него — многолинзовые гоглы. Нацепил на глаза. Пощёлкал линзами, настраивая резкость и увеличение, стал рассматривать повреждения. У паренька были перебиты сервоприводы, помятые трубки блокировали возвратные механизмы — кисть заклинило в неестественном положении. Что-то подобное Гримм встречал и органических, тех, у кого ломались нервы руки — музыканты, плотники, каменщики. Кто-то пытался чинить — не успешно. Гримм сунул руку в мешок, запчасти старого автоматона недолго находились без дела.
— Держи, отдашь воспитателю… Маме. Пусть отведёт тебя к часовщику. Он сможет наладить руку.
— Так может, сами скажете мамке? Мамке Анабелль. Вон она идёт! — подросток указал рукой на подъехавший кэб и вылезшую из него девушку.
Гримм проследил взглядом. Мамка Глена надела черно-красное бархатное платье и с гордым видом подошла ко входу «Зубастой передачи».
«Органическая девушка! Органический родитель?! Не создатель! Мамка!».
В отражении иллюминатора поправила причёску, разгладила платье, и, повернув маховик, вошла внутрь.
Органическая мамка Глена — проститутка!
Хаос.
Зверь порядка поднял голову, принюхался, заурчал, словно услышал запах десерта.
Гримм снял гоглы. Убрал в плащ.
Тук. — Пауза. — Крак-Шарк. — Пауза.
Не прощаясь с подростком-автоматоном, Гримм подошёл к входной двери бара и заглянул внутрь. Он не ошибся — она искала клиентов! «Убить. Не сейчас — зверь сыт». Неделю назад, Гримм накормил его — оставил ночную бабочку в переулке Миллионной набережной.
Он повернул маховик, вошёл внутрь. Автоматоны и органики: в единой колышущейся массе походили на разноцветную махровую плесень. Гримм спустился, привычно по стенке прошёл в тёмный угол. Там, где медные трубы, извиваясь, составляли нервный узел. Спрятался. Стал наблюдать. Внезапно ему протянули металлическую пинтовую кружку, заполненную густым машинным маслом. Бармен Пип — органический — предлагал ему кружку с выпивкой. Пип подмигнул.
— Без боя. За счёт заведения.
Глава 6
— Лика! Кэш! — голос Фреда звучал будто издалека. — Анжелика Кэшбери! Ты слышишь меня? Эй! Нет, ну с тобой совершенно невозможно иметь дело. Эй! Кэш! — внезапно грянуло у неё над ухом.
Лика Кэш — медноволосая журналистка газеты «Паровой Гудок» — вздрогнула и расплескала кремовую пену шоколадного стаута.