Укротитель Драконов 4 (СИ), стр. 47
Сказано было сухо и холодно, и я понял, что ужин окончен.
И тут Грохот вскинул обе руки.
— Погодите, погодите, Повелитель. — Он привстал в своём кресле. — Так не годится. Глава клана не отпускает дорогих гостей без особого дара. Уж такая у нас традиция, для самых-то избранных.
Он щёлкнул пальцами, и звук отскочил от стен.
Боковая дверь отворилась. Вошли двое. Те самые, что были с Тилой в прошлый раз, — я узнал их обеих. Только одеты они были иначе, легче, с открытыми плечами, с разрезами на серых платьях, и шли они уже не с опущенными глазами, а поднимая взгляд, мягко, плавно, зная своё дело.
Одна остановилась возле Рэна. Другая возле меня. Та, что встала рядом со мной, повела плечом, наклонилась чуть ближе, и на меня пахнуло чем-то травяным и душным. Она положила тонкую руку на спинку моего табурета, не касаясь меня, но почти касаясь, и я почувствовал тепло у плеча.
Грохот следил за Рэном. Водянистый глаз его прилип к лицу Повелителя. Я видел, как он ждёт, надеется, что тот примет дар, что согласится и станет ему за это хоть немнго обязан.
Рэн посмотрел на девушку у своего локтя. Потом перевёл взгляд на меня.
И в этом взгляде был прямой вопрос. Хочешь, сын?
Я качнул головой отрицательно.
Эти двое только и делали, что напоминали мне о Тиле. О том вечере, о кувшине, о её тонких ключицах под серой тканью, о том, как она ждала у стены, пока я не сказал ей просто сесть и поговорить. И ещё эти девушки показывали мне всё гнилое нутро этого места, где живых людей раздают, как кладут на стол мясо.
Я встал. Поглядел на Грохота. Он бросил на меня короткий взгляд, в нём промелькнуло что-то, чего я не стал разбирать.
Рэн поднялся следом.
— Нам пора, — сказал он. И уже от стола, не оборачиваясь к Грохоту: — Перед дорогой драконов покормить. Всех. — Он двинулся к выходу, плащ его качнулся за плечами.
Я задержался на миг.
Девушки стояли растерянные. Та, что была возле меня, отняла руку от табурета и держала её у груди. В глазах у неё проступил испуг. Я понимал, отчего. Они гостям не угодили, а за такое в этом клане спрашивают. Их скорее всего ждало наказание, и они это знали, стоя теперь, не понимая куда деваться.
Вмешиваться я не стал. Всех не спасти и всем не помочь.
Я просто вышел. Пошёл за отцом по коридору.
Рэн дошёл до своей двери, той, что соседствовала с моей, развернулся и остановился. Я остановился рядом. Между нами повисло молчание, в молчании слышно было, как где-то в глубине дома потрескивает факел.
— Готов к дороге, сын? — спросил он наконец.
— Готов, — сказал я. — Конечно.
— Хорошо. — По губам его прошла лёгкая полуулыбка, короткая, тут же погасла. — Выспись как следует. Утром подготовят новую упряжь. Полетишь на Владыке, со мной. Твои звери пойдут следом. Путь неблизкий, к ночи едва ли доберёмся, потому сил тебе понадобится много.
Я кивнул. Помолчал, собираясь с тем, что хотел сказать, и сказал.
— В клане есть человек. Я хочу, чтобы он теперь был при мне.
Рэн чуть склонил голову, ожидая.
— Зовут его Молчун. Кнутодержатель загонов. Он помогал мне всё это время, и помогал сильно. Чувствует зверей лучше многих, кого я тут видел. И он спас меня, когда я сидел в Яме, передал еду, передал горячий камень, без него я бы оттуда не вышел. Я ему должен. Хочу, чтобы он полетел с нами.
Лицо Рэна переменилось. Он держал его ровным, но всё же я увидел, что слова мои пришлись ему не по нраву.
— Это прихоть, — проговорил он, и в голосе прорезалась жёсткость, — или нужда?
Я задумался.
Это не было ни тем, ни другим. Молчун нужен был мне не как рабочие руки и не как капризная игрушка. Мне нужен рядом человек, которому я могу доверять, а доверять я ему хотел, тем более теперь, когда он уже выбрал сторону и заплатил за этот выбор синяками и Ямой.
— Нужда, — сказал я. — Он принесёт много пользы в том деле, к которому ты меня готовишь. Понимает зверя без слов. Такие на дороге не валяются.
Рэн помолчал. Провёл пальцем по краю рукава, разглаживая шов, и заговорил.
— Польза — это язык, на котором договариваться легче всего. Прочее — пустые слова. — Он поднял на меня глаза. — Но то, что он вытащил моего сына из ямы, говорит больше любой пользы. Долг крови старше любого устава. Так тому и быть.
Я кивнул, благодаря.
— Только знай. — Рэн чуть качнул головой. — Если нити у него нет и предрасположенности к всаднику нет, полёт дастся ему тяжело. Упряжь выдержит двоих, упряжь не подведёт. А вот зимний полёт, на высоте, в стужу, выдержит не всякое тело. Он закалённый?
— Закалённый, — сказал я. — Третий круг. Прошёл через все жернова этого клана. Больше скажу. Он выжил во Мгле с перерезанным горлом. Десять лет назад его за непокорность выбросили за Мглистый Край, а он вернулся.
Рэн молчал какое-то время, глядя на меня.
— Хорошо, — сказал он. — В этом вопросе доверюсь тебе.
Он повёл плечом, собираясь уйти к себе, и я остановил его.
— Отец. Куда мы полетим?
Он обернулся. Я понял в эту секунду, что так и не спросил его об этом ни разу за все дни, что лежал и ходил по комнате, что принял дорогу как данность и не задумался, где она кончается.
— В столицу? — спросил я. — В Небесный Трон?
Рэн помолчал. Поджал губы.
— Я долго думал над этим, — сказал он. — В столицу тебе пока рано. Двор сожрёт тебя прежде, чем ты научишься держаться на крыле.
— А куда тогда?
— Тебе надо встать на крыло по-настоящему. Освоить основу. — Он заговорил медленнее, в речь его вошли слова, которых я от него прежде не слышал, слова горного склада, тягучие — так по всей видимости говорили в племени. — А где её осваивать, эту основу, как не на камне предков, под родовым крылом. Полетишь к деду. К Гром-Деду, в Громовой Очаг. Там, под его рукой, будешь учиться. Сперва держать чашу всадника, ходить с дрейком в облаках, читать ветер. А после и тому, что глубже, — длинному дыханию, ясной степи, всему, что должен знать тот, в ком проснулась искра владыки. Этому в Гнезде имперском не учат. Этому учат только дома, у Сонного Очага, как учили нас всех.
— Значит, в племя, — проговорил я.
И внутри у меня поднялось что-то тёплое, тихое и незваное и от этого сделалось странно до оторопи, потому что племя было домом мальчишки Аррена, чьё тело я носил, а не моим. Тоска по дому эта была чужая, доставшаяся мне вместе с памятью и кровью, но я не стал её ни гнать, ни делить на свою и не свою.
Рэн кивнул. Положил руку мне на плечо, подержал там мгновение, и ушёл к себе в комнату. Дверь затворилась за ним.
Ночью Тила приснилась мне снова.
В этот раз стояла посреди зелёного поля. Поле уходило во все стороны до края неба, и над ним висело теплое солнце. На ней был лёгкий сарафан, а на голове венок из мелких полевых цветов, белых и жёлтых. Волосы её рассыпались по плечам. Пахло сладким, травой и нагретой землёй, воздух был влажный, и при этом освежал, наполнял грудь до дна без всякой горечи, без тяжести Пелены, к которой я уже привык. Я стоял, дышал этим воздухом и не мог надышаться.
Она была красивая. Куда красивее, чем я её помнил по той каменной комнате с догорающим факелом. В этом поле, она смеялась, запрокидывая голову, и махала мне рукой через всю эту зелень.
— Попробуй поймать меня, Аррен! — донеслось до меня сквозь шелест травы. — Ну, попробуй!
И она побежала.
— Не Аррен! — крикнул я ей вслед, и сам не понял, отчего это вырвалось у меня первым. — Меня Сергей зовут!
Она остановилась, обернулась, приложила ладонь к уху и сощурилась от солнца.
— Что говоришь? Не слышу!
— Сергей! — Я кричал во весь голос. Голос уходил в поле и пропадал в нём. — Меня зовут Сергей! Я не из этого мира вовсе!
— Не слышу! — Она засмеялась громче, махнула рукой и снова побежала, лёгкая, по пояс в траве.
Я смотрел, как она бежит от меня, и не двигался с места, ноги мои вросли в землю. А потом она подпрыгнула, оттолкнулась от земли, и за спиной у неё развернулись тёмные крылья, те самые, что я видел в горячечном бреду. Она поднялась в воздух, обернувшись в полёте, и пошла в небо. Тело её вытянулось, и стало драконьим. Она кружила высоко надо мной, выписывая широкие круги, тёмная на фоне солнца, свободная.