Укротитель Драконов 4 (СИ), стр. 31

Я посмотрел на Тилу. Её толкнули, и она опустилась на колени в снег у края площадки, не сводя с меня глаз. И в этих глазах было тихое и упрямое: «Не надо, не ради меня».

— У меня нет связи с грозовым, — повторил я, выговаривая каждое слово отдельно, чтобы дошло. — И с маленьким тоже. Они полетели со мной не потому, что я держу их нитью, а потому, что сами так решили — это их воля, и позвать их обратно я не способен. Так что, если вы убьёте её, на эту кровь всё равно никто не явится, и смерть выйдет пустой.

Грохот молчал долго. Потом наклонился ко мне совсем близко, так что я видел каждую сетку лопнувших сосудов в белке его глаза, и сказал очень тихо, только для меня:

— Это не будет пустой смертью. Это будет смерть, которую я погляжу с удовольствием. Как ты корчишься у столба, пока режут девку, на которую ты так повёлся. Думаешь, я не вижу, куда ты глядишь? Вижу. — Он выпрямился. — Одно удовольствие, падаль.

Он повернулся и пошёл к Тиле медленно и каждый шаг по скрипящему снегу отдавался в ушах.

— Есть закон, — сказал я громче, и горло обожгло. — Священный закон. Связанного дракона нельзя отнимать у живого всадника. Нельзя разделять. Вы его уже нарушили — с каменным. Он мой, а вы его в цепях держите.

Грохот остановился. Обернулся через плечо, и на лице его расплылась усмешка, а в глазах заблестел что-то весёлое, почти безумное.

— Закон? — Он развёл руками, обводя площадь, палатки, дым, чёрные хребты, уходящие грядой в серую бесконечность. — Ты мне тут, в моём клане, про законы толкуешь? Погляди вокруг, парень. Хребты на сотни вёрст. Тут нет ничего. Ни Трона, ни суда, ни закона. Тут клан. А в клане закон — я. А имперцы, что зверей у меня скупают, — торгаши, и не более. Ты мне репутационный заказ угробил, грозового увёл прямо из-под носа у Трона. И за это ты ответишь. Прилюдно. Сперва девка, потом ты. И вот тогда твой гордый грозовой точно прилетит. Он же смелый, а? Вырвался от имперцев, прилетел за падалью, спас. Раз прилетел — прилетит снова. На запах твоей крови.

Я молчал. Думать было трудно. Мысли таяли и растекались, а в каждую щель лезло понимание полной и глухой западни. Может, это и есть конец — здесь, у столба, на морозе, с покалеченной ногой и Тилой на коленях в снегу.

Но именно от этой ясности внутри всё замерло. Удушающий страх сменился холодной пустотой, в которой я старался соображать.

Я заговорил медленно и трезво.

— Когда грозовой прилетел в загоны, у меня не было выбора, кроме как лететь, — сказал я. — Останься я — мне тут жизни бы уже не было, вы сами знаете. Я сделал это на одном порыве, не думая. Не потому, что держу его нитью. — Я перевёл дыхание, втягивая ледяной воздух. — А теперь подумайте трезво. У вас тут и так бед хватает. Мгла идёт. Прилив. Зачем вам новые?

— О чём ты, — холодно бросил Пепельник, чуть прищурившись.

— Есть такое место, — сказал я, глядя то на него, то на Грохота. — Поле резонанса. Связанные зовут его Тэр-Ашт. Там те, у кого есть нить с драконом, могут встречать друг друга. Говорить. И те, кто стоит куда выше вас, уже знают, что я здесь. Знают, что клан меня преследует. Что вы разделили связанного дракона и всадника. Нарушили закон. — Я выдержал паузу. — И если вы убьёте меня — это клан не спасёт. От того, что придёт.

— И что же придёт, — процедил Пепельник.

— Мой отец. — Я смотрел Грохоту в глаза. — Рэн. Громовой Удар. Повелитель Империи, всадник Владыки Бурь. Я говорил с ним в Тэр-Ашт, лицом к лицу. Он всё знает. И он уже в пути. Лететь сюда от его краёв — примерно сутки на его драконе. А когда он будет здесь — те хлопоты, что у вас сейчас со Мглой, покажутся вам детской вознёй в снегу. Ни один человек на этом хребте не сможет ничего противопоставить зверю, что стирает армии с лица земли.

Тишина упала на площадь, плотная, как Мгла на глубине. Где-то затих стук молота. Зеваки, что тащили тюки мимо, замерли, переглядываясь, и в их лицах я прочёл нутряной страх перед именем, которое здесь, на краю мира, наверняка звучало как имя из легенды.

Грохот глянул на Пепельника. Тот медленно кивнул.

— Я слышал про Тэр-Ашт, — сказал Пепельник тихо. — Это не выдумка.

— С какого перепугу, — Грохот развернулся ко мне, и в голосе прорезался рык, — папаша, который сам спихнул сюда своего никчёмного отпрыска, с глаз долой, вдруг сядет на Владыку и полетит его вызволять? Бросьте. Он от тебя отвернулся.

— Потому что его сын теперь не тот, кого сюда отправили, — ответил я ровно. — Сюда отправили трижды отвергнутого. Пустое место. А теперь его сын — тот, кто связывается не с одним драконом. С несколькими. Со взрослыми. С дикими. Таких за всю историю были единицы, и то — в сказаниях, которыми детей пугают. — Я смотрел на него не мигая. — Подумай, Грохот. Какую цену я представляю. И что будет с тем, кто меня убьёт.

Он стоял, огромный, тяжело дыша, и я видел, как ярость в нём бьётся о что-то холодное и расчётливое, что эти слова в нём затронули. Кулаки его сжались и разжались. Он отступил от Тилы — а ведь был уже готов, я видел, склонился над ней, занёс руку. Девушка чуть выдохнула, едва заметно осев в снег.

Грохот вернулся ко мне. Долго молчал, перекатывая что-то на скулах, потом заговорил — тише, рассудительнее, и от этой перемены меня замутило сильнее, чем от токсина.

— Хорошо, — сказал он. — Положим, всё так, как ты плетёшь. Тогда нам с тобой остаётся одно. Прилетит твой повелитель — а ты ему скажешь, что клан закона не нарушал. Что болт в ногу ты получил по своей дури, сам нарвался. Выгородишь нас. Придумаешь как — ты языкастый. — Он чуть усмехнулся. — Идёт?

Пепельник шагнул ближе и проговорил вполголоса, почти на ухо Грохоту:

— Он этого не сделает. Если всё правда — клан обречён. Брать с него слово бессмысленно.

— Заткнись, — бросил Грохот, не оборачиваясь. — Я и сам знаю, что слово этого ублюдка стоит меньше, чем плевок. Вопрос был не тот, на который ему отвечать. Я просто хотел поглядеть в его поганые глаза.

Он распрямился во весь рост, и лицо его снова окаменело — ярость ушла, обернувшись чем-то расчётливым.

— Зовите Ржавую Иглу, — сказал он. — Тащите его в Каменную Утробу.

Что-то ёкнуло во мне при этих словах — из разговоров Крючьев: пещера в глубине горы, куда уводят на ломку самых крупных и строптивых зверей. Откуда дрейки выходят пустыми.

Грохот наклонился ко мне в последний раз и сказал совсем тихо, почти ласково:

— Она тебя сломает, падаль. Точно сломает. И получаса не пройдёт, как ты потеряешь себя навсегда. Будешь послушной куклой в наших руках. Захочу — сам отца своего обманешь, и улыбаться при этом будешь. Воли в тебе не останется ни капли.

Он выпрямился и посмотрел на Пепельника. И во взгляде этом не было ни слова, но Пепельник кажется понял всё — кивнул и повернулся идти за Иглой.

Меня подняли со снега двое. Развязали цепь от кольца, но не выпрямили, а подхватили под мышки и поволокли, и ноги мои чертили в снегу две борозды, потому что правая не слушалась вовсе, а левая держала плохо. Сопротивляться не было ни сил, ни смысла. Тело висело между ними мешком, голова падала на грудь, и я смотрел, как уплывает назад утоптанный снег площади, как сменяется он сначала каменными плитами, потом грубо вырубленным полом, уходящим вниз.

Они затащили меня в проём в скале, и свет костров остался позади. Длинный низкий туннель шёл под гору. По его потолку ползли чёрные пятна копоти от факелов в редких держателях. Тяжёлый неподвижный воздух пах сыростью, старым жиром и застарелым прокисшим страхом.

Чем глубже мы спускались, тем сильнее становился холод. На смену верхнему морозу пришла могильная стужа, забирающаяся под рёбра. Где-то впереди в одну точку капала вода, разнося гулкий звук по стенам туннеля.

Туннель кончился, и меня выволокли в Каменную Утробу.

Это была огромная пещера, выгрызенная в нутре горы то ли природой, то ли руками за многие годы. Свод уходил вверх и терялся в недосягаемой для редких факелов тьме, откуда тянуло сквозняком и капало. Неровные стены в тёмных потёках были исцарапаны снизу доверху глубокими бороздами от когтей. На полу в центре зияла похожая на чашу впадина. По её краю в скалу были вмурованы толстые кольца всевозможных размеров для удержания быка или даже дрейка. Кое-где на крюках свисали цепи, напоминая висельные верёвки.