Путешествие (СИ), стр. 49

Патко положил шарики на ладонь и показал на меня.

— Kenai.

Что означало безликое множество — «Вы».

Потом кивнул на окно. За мутным стеклом по двору метались люди с фонарями, кто-то тащил ведро, у ворот уже стоял Степан и махал руками. Сорок человек, разбуженных горном посреди ночи.

— Kenai, — повторил старик и снова показал шарики.

Он опустил их в тазик и придавил пальцами ко дну. Подержал немного и убрал руку.

Оба шарика тут же выскочили на поверхность.

Сперва я подумал, что Патко немного неверно меня истолковал. Так что он проделал простейшую манипуляцию во второй раз. Потом третий, попутно с надеждой вглядываясь мне в глаза.

Банальный закон Архимеда… помноженный на непонятную мне магию.

Меня пробила мелкая дрожь.

— Ты понял, как нам вернуться обратно? — я сглотнул и добавил из своего нищего арсенала: — Šefu. Naeri. Taekai.

Дом. Возвращение. Мы.

Патко кивнул.

А потом схватил карандаш и лист. Бумаги после всех занятий оставалось не так много, так что рисовал он поверх наших кривых человечков. Круг. Рядом еще круг, с обкусанным боком. Половинка, тонкий серп и снова полный круг, пока не изобразил, от края до края листа, весь лунный цикл. Затем ткнул в центр так, что хрустнул грифель, поднял палец к потолку, потом к окну с темнеющим небом, и произнес:

— Nua noerae.

Сегодня. Этой ночью.

Я поднял голову. Там, где-то в вышине, застыла полоса неба, а в ней висело что-то белое и раздутое, наполовину съеденное облаком.

В тот момент я сомневался, что правильно понял его логику и что в ту ночь нас всех должно было вышвырнуть обратно в нашу привычную реальность.

Просто потому, что мы для этого мира так же чужды, как пластиковый шарик для воды.

И тут мне на глаза попался краешек татуировки.

— Ma? — я ткнул себя пальцем в грудь и кивнул на тазик. — Я?

Улыбка Патко сошла на нет.

Старик подобрал с воды один шарик, взял мою левую руку и разогнул мне пальцы. Вложил шарик в ладонь. Накрыл чуть дрожащие пальцы своей, сухой и жесткой, как деревяшка, ладонью, и опустил обе наши руки в тазик.

Патко снова затараторил:

— Hioka kavis kasuo kat, ka ih oa sauraenael, Artuae. Tiesa in aevraerato kat aen. Kualas kenai naerohen — in kena.

— In kena, — эхом ответил я. — Не понимаю.

Старик закатил глаза и чуть было не зарычал:

— Kavis. — постучал он по моему предплечью с татуировкой. — Ka. — ткнул мне в грудь. — Ola. — и затем махнул ладонью в сторону пола.

Метка. Ты. Здесь.

Всего три слова. И одновременно целый ворох мыслей. Я, наверное, должен был в первую очередь испугаться, но почему-то мне кажется, что тогда я испытал несколько иную эмоцию.

— Ты можешь ее забрать? — я показал на метку, затем сделал жест «снять», который мы уже несколько раз использовали при обсуждении других тем.

Патко некоторое время помолчал. Потом провел ребром ладони по своему предплечью, снял с него что-то невидимое, показал мне пустую горсть и сказал раздельно:

— Aeoka ka volane. Ma aevraerota kavis.

Vol — хотеть. Aevraer — уносить.

Скорее всего, если перевести несколько фривольно, то он сказал нечто вроде: «Если ты хочешь — я заберу».

Я выдернул руку из его ладони и отшатнулся в сторону. Сам тогда не понимая почему.

— Патко, я…

Горн запел в третий раз.

Куда ближе и намного отчетливее.

Патко повернулся к окну и устало помассировал лицо.

— Graeli, — произнес он. И дальше зло, но без особой тревоги процедил: — Graeli muel, ma sini intuerae, aukaenae il nelae. Kuamo oenai. Ma oenai in oltaigron. Kaerver kornaegaenoho dagrodae-hentut, taemaen tontiu Graeli. Ma kenai nihvaerohon esi haai.

— In kena, — я уже почти орал на него, хоть и понимал, что это неправильно. — Нарисуй!

Он выдохнул, глянул на меня исподлобья и снова взял карандаш.

На чистом углу листа появились двое: длинный человечек в полный рост и рядом маленький, ему по пояс. Патко ткнул в маленького, сказал «Graeli» и отмахнулся: «in vaeraeo».

Не опасно.

Потом принялся лихорадочно, схематично дорисовывать напарников маленькому человечку. Один, три, восемь, дюжина, — рисовал до тех пор, пока карандаш не начал рвать бумагу, затем подчеркнул толпу двумя чертами и припечатал:

— Vaeraeo.

Много — опасно.

— Блеск, — простонал я.

Патко полез под лавку и вытащил сумку. Кожаную, с потемневшей пряжкой и прожженным пятном на боку. Я сразу узнал ее, хотя и не видел недели две. Просто потому, что я сам же снял ее с мертвого всадника у догорающего дракона.

Он вытянул из нее сложенный вчетверо лист и развернул передо мной.

Письменность у местных оказалась до неприличия красивая. Я, разумеется, спасибо медиа, ждал рун или чего-нибудь угловатого, а увидел вязь. Текучую и наклонную, с длинными хвостами, но при этом каждый значок стоял отдельным плотным блоком. Будто арабскую каллиграфию скрестили с китайскими иероглифами, после чего пропустили через века языковой эволюции.

Патко повел пальцем по строчке и принялся вслух читать, попутно тыкая в слова:

— Ola, vraenil kornaegaeni il obia kaervers dagrodae-hentun tontiu Graeli. Sini šeflokae sueorenohon, sini haaohon olas taeneril…

Из всего этого я смог выловить лишь три образа. Daegru — дракон, Graeli — гноллы и жест, отработанный нами еще в случае с Жекой и ядом, — ладонь вниз. Это означало закончить. Ну или, в зависимости от контекста, решить вопрос.

Затем для наглядности Патко помахал руками, словно крыльями, после чего изобразил, как садится на стул и снова помахал руками.

Я смотрел на его пантомиму и мысленно собирался отвесить самому себе подзатыльник.

Значит, вот оно как. Значит, драконий всадник оказался здесь исключительно потому, что его, одного, отправили, возможно, даже за деньги, чтобы избавить лес от стаи гноллов. Что, опять же, является моей вольной интерпретацией, потому как это я называю Graeli гноллами, а чем они там являются на самом деле, знает только… Патко.

По итогу бедолага сел на дракона и полетел работать. Может, даже бутербродов с собой взял. А потом на другом конце мироздания произошла какая-то дичь, и два совершенно посторонних сюжета столкнулись над бензоколонкой в трех километрах от нашей турбазы.

Мы с самого начала даже не были участниками. Скорее внезапно вылетевшей на перекресток, нарушающей все правила, машиной с полупьяным водителем.

— Патко, но тогда…

Я не договорил. Патко схватился за раненое плечо и качнулся в сторону. Я подхватил его под локоть, довел до кровати, и он с трудом на нее опустился.

— Graelu kavu vaeraeo, — выговорил он, тыча пальцем на север. — Sini in vaeraeo, ma muel. Souuen hioka laona kuoltae naerato aen.

Kavu — что-то вроде, как я себе объяснял, маг (на деле нечто однокоренное с «метка»). Sou — держать. Laona — луна, что, по совпадению, немного созвучно родному языку.

Патко, возможно, хотел сказать, что опасен только шаман. Остальные — нет, но их много. Так что нам надо было продержаться, пока не взойдет полная луна.

— Продержаться до луны, — повторил я. — Ладно. Это определенно обнадеживает.

Снаружи по двери заколотили кулаком.

— Арчи! — на две октавы выше обычного, прокричала Наталья. — Идем!

Я обернулся уже в дверях. Старик, ссутулившись, сидел на краю кровати и выглядел едва ли лучше, чем когда я увидел его в первый раз. Что бы с ним ни происходило из-за осушения запаса маны, я был готов благодарить кого угодно, что по какой-то причине меня подобная участь миновала.

— Патко. Никуда не уходи.

Он, разумеется, не понял ни слов, ни банальной шутки.

Двор встретил меня суетой, руганью и таким количеством народа, какого я не видел со дня общего собрания. Кто-то тащил ребенка на руках, у ворот Евгений орал на дозорного. Плакат «День 15 — мы живы!» сшибли с гвоздя, и теперь он валялся в грязи надписью вниз.