Путешествие (СИ), стр. 40
— Я, — сказал Андрей прежде, чем я успел открыть рот.
— И я, — добавил я, опираясь на палку.
Евгений оглядел меня с головы до ног. Причем примерно так, как разглядывают особенно забавных идиотов. Он прекрасно знал и про мои швы, и про мою хромоту, и про обморок на той прогалине. Знал он и кое-что еще — то, что видел собственными глазами, когда оранжевый ветер сорвался с кончиков моих пальцев.
— Хромаешь, — коротко констатировал он.
— Зато слышу, — так же тихо ответил я, чтобы услышал только он. — В лесу. Лучше любого из вас.
Военный какое-то время молчал. Потом коротко, едва заметно кивнул.
— Степан, за ворота никого, дозоры удвоить, — распорядился Евгений, уже снимая со стены смотанный кольцами капроновый шнур. — Павел с разорванным плечом и так пока не боец, Жеку тоже не трогаем. Остальным я не доверяю. У них дно пробьет при первом же… впрочем, не важно. Берем фонарь, ножи и ракетницу. — Он похлопал ладонью по толстому стволу сигнального пистолета на поясе. Я мысленно отметил, что зарядов осталось всего четыре. — Выходим через пять минут.
Уже у самых ворот нас перехватила Наталья.
— Арчи, — она стиснула мой локоть холодными пальцами. — Только без геройства, слышишь меня? Один раз уже добегался.
— Я только послушаю, Наташ, — соврал я ей примерно так же убедительно, как пять минут назад врал залу Степан. — Мы туда и обратно. Короткое приключение.
Наталья, явно узнав короткую отсылку, тут же скривилась.
За воротами нас встретили мокрая трава и стылый, пахнущий прелой листвой сумрак. Солнце уже завалилось за черную кромку леса, и лес быстро затапливало густыми синими тенями. Евгений шел первым, низко водя по земле широким кругом фонаря телефона; я держался за ним, лишь на короткие мгновения отпуская на волю Шепот; замыкал нашу маленькую процессию Андрей с самодельным копьем наперевес.
Всего двести шагов от гудящего на ветру забора дались нам неожиданно тяжело. Каждый шорох заставлял меня вздрагивать и до судорог в пальцах стискивать палку. Я очень старался не вспоминать тот самый бархатный голос из документалки. Сумерки. Лучшее время для охоты. Спасибо, дружище, удружил так удружил.
Старый дуб мы отыскали быстро, а вот дальше начиналось то, от чего у меня по спине пополз нехороший холодок.
Свет от фонаря выхватил из темноты опрокинутую плетеную корзинку. Грибы из нее широким веером рассыпались по примятой траве. Часть из них была вдавлена в сырую землю чем-то тяжелым. Рядом мутным пятном расплылась горсть раздавленных ягод, похожих на обычную чернику.
— Здесь, — коротко бросил Евгений и опустился на корточки. — Не топчитесь, парни. А еще лучше от меня ни на шаг не отходите.
Свет фонаря пополз дальше и зацепился за низко склонившуюся ветку молодого ельника. На сломанном острие сучка трепыхался лоскут серой ткани с торчащей ниткой-затяжкой — клок Лизиной куртки. Чуть в стороне, вдавленная каблуком в мягкую грязь, тускло блеснула оторванная пластиковая пуговица.
А затем мы увидели кровь.
— Блядь, — коротко и максимально емко высказался Евгений.
Сперва редкие темные капли на палой листве и на седом ковре мха — мелкие, еще не успевшие как следует побуреть, а оттого пугающе свежие. Дальше, на гладкой коре березы, на высоте примерно моего плеча, темнел смазанный отпечаток ладони, будто человек судорожно вцепился в ствол или его с силой об него приложили.
Крови было немного, и данный нюанс отозвался во мне одновременно и надеждой, и тошнотворным ужасом. Лизу ранили, но не разорвали тут же, на месте, как те твари обошлись с кабаньей тушей. И с собственными сородичами. Если, конечно, убитых Патко гноллов сожрали именно другие гноллы…
— Молодец девчонка. Не сдалась без боя, — сухо и коротко произнес Евгений. — Вот тут все и завертелось.
Небольшой пятачок земли был взрыхлен и вытоптан так, словно по нему долго и бестолково топтались несколько пар ног. Трава здесь не просто примялась, а оказалась неровными клочьями вырвана с корнем. Пара тонких побегов у самой земли надломились и теперь висели на тонких полосках ободранной коры.
От этого вытоптанного пятачка в густую черноту леса уводили две неглубокие параллельные борозды. Я не сразу сообразил, что это такое, а когда понял, то в груди что-то сжалось. Ее тащили волоком, и это ее беспомощные ноги прочертили каблуками землю. Местами борозда прерывалась — должно быть, Лиза пыталась упереться или вырваться, — а потом снова вытягивалась ровной полосой.
По обе стороны от этих борозд в раскисшей земле отпечаталось то, чего я подсознательно больше всего на свете боялся увидеть. Крупные четырехпалые следы с глубокими точками от когтей.
Евгений долго молчал, разглядывая отпечатки. Постепенно на его обветренных скулах каменели желваки.
— Это те ублюдки, парни, — с неподдельной, настоящей тревогой проговорил Евгений.
В голове сам собой всплыл хриплый, исполненный неприкрытой злости голос Патко.
И я сделал то, чего делать совершенно точно не стоило. Закрыл глаза, нащупал внутри ту последнюю, единственную каплю и осторожно потянул за незримую нить Шепота. Метка на предплечье недовольно шевельнулась. Мир раскрылся всего на пару ударов сердца, ровно настолько, чтобы я успел уловить главное.
Вдоль уходящих в чащу борозд тянулось то самое мерзкое, царапающее чувство неправильности. В моей новой жизни так «пахли» только серые поджарые твари с желтыми, начисто лишенными белков глазами.
Единственная капля опасно дрогнула, готовясь истаять до самого дна колодца, и я рывком отпустил Шепот, едва не задохнувшись от усилия. Повторно отправлять на ноль свой запас я не собирался даже ради такого.
— Север, — выдохнул я, открывая глаза. — Их было несколько, и ушли они строго на север. Туда. К их стойбищу.
Андрей бросил на меня короткий, все понимающий взгляд, но в кои-то веки не сказал ни единого слова про то, что это не игра.
Каждый из нас в тот момент, скорее всего, думал об одном и том же.
Стойбище находилось в трех, если не во всех четырех часах на север. Там, у подножия каменистого холма, грелись у большого костра десятки серых тварей, а на плоском валуне восседал шаман, создававший прямо из воздуха ни разу не безобидные когтистые лапы. Нас же было трое. Трое усталых, раненых людей с одним единственным фонарем, парой ножей, самодельным копьем и четырьмя зарядами в ракетнице. Один к десяткам, посреди ночи, на чужой и насквозь недружелюбной земле.
— Мы не дойдем, — глухо сказал Андрей, озвучивая то, о чем все упрямо молчали. — А если и дойдем, то толку? Не справимся все равно. Втроем, ночью, без оружия… Евгений, мы же там просто ляжем рядом с ней, и все.
Евгений не ответил.
Он медленно поднялся с корточек и долго, очень долго вглядывался в черную стену леса на севере, словно пытался разглядеть за ней далекий чужой костер. Когда он наконец повернулся к нам, лицо у него выглядело каменным.
— Сами — нет, — медленно, с расстановкой проговорил он. — Но и бросать ее там тоже не станем. Возвращаемся, парни. И будем надеяться, что у кого-нибудь еще найдутся не только первичные мужские половые признаки…
Где-то далеко на севере, в самом сердце черного леса, протяжно и тоскливо завыло что-то, не имевшее к волкам ни малейшего отношения. А я стоял, бессмысленно сжимая бесполезную палку, смотрел на две тоненькие борозды в стынущей грязи и впервые за долгое время отчетливо понимал, что Андрей был прав.
В чем именно?
Пожалуй, во всем.
Сумерки. Лучшее время для охоты. Вот только в ту ночь я уже совсем не был уверен, кто из нас здесь охотник, а кто — добыча.
Глава 15
Логово
Обратную дорогу мы проделали почти бегом, насколько вообще способен бежать отряд из отставного военного, физика с копьем и меня, гордого обладателя швов на бедре и палки-костыля. Лес за спиной молчал, и эта тишина подгоняла лучше любого воя, тот хотя бы намекает, где именно тебя собираются есть.