Путешествие (СИ), стр. 37

— Ты как-то узнал, — догадался я.

Вместо ответа Патко постучал двумя пальцами себе по груди. Потом он резко выбросил вперед раскрытую ладонь, изображая порыв. Я тихо рассмеялся и тут же скривился от боли в ребрах.

— Видел, значит, — пробормотал я. — Ну, не видел, так почуял. Маги, видимо, такое за версту чуют, — я скосился на свое предплечье и то, как слегка выросла татуировка. — Или по метке прочел? Наверное, все-таки по метке.

Дальше мы занялись тем, ради чего я и притащил сюда свое бренное тело.

Уроки с Патко давно превратились в смесь «Крокодила» и работы переводчика. Я выуживал из него корни слов, а он рисовал на полу схемы. Старик повторял за мной, поправлял произношение и хохотал над ошибками. За плечами у меня были четыре земных языка. Хоть какая-то методичность в этом хаосе все-таки присутствовала.

Но сегодня мне требовался один-единственный ответ, так что к нему я и двигался. Так, как мог.

Я снова отвернул манжет и вызвал метку. Затем ткнул в строку с маной и показал сжатый кулак. После этого я медленно разжал два пальца — «было пусто, стало столько». А следом махнул рукой вверх, изображая, как мне казалось, медленный самостоятельный рост.

Патко, что неожиданно, мгновенно меня понял и заговорил, мешая знакомые слова с незнакомыми.

— Anhagream, — старик зачерпнул ладонью воздух и плавно повел рукой. — Anhagream floeta.

Слово «анхагрим» — мана — я знал уже давно. «Флоэта» благодаря жесту тоже, в целом, можно было притянуть за уши как нечто вроде — «течет». Ману старик, на сей раз, показывал не лужей, а ручьем. Я вспомнил наш ручей, пороги и «огоньки» в воде. И впервые в голове что-то отчетливо щелкнуло.

— Поток, — повторил я и тоже изобразил течение. — Она у меня как ручей. Уходит — и снова набегает.

Старик радостно хлопнул в ладоши, поймав мою мысль. Затем он сложил пальцы щепотью и легонько на них подул.

— Toaenna, — мягко сказал он.

Это слово я тоже помнил — частица, искра, капля из «считалочки». Поток складывается из искр, и капля к капле дает анхагрим. Я кивал, и прежняя мешанина потихоньку складывалась в картинку.

А затем я задал ему главный вопрос.

Я показал на свою метку и изобразил рост уровня вверх. Потом указал на Патко, на его посох — и опустил ладонь вниз. «У меня прибывает, а у тебя нет. Почему?»

Радость на лице старика на мгновение угасла. Он медленно дотянулся до посоха и провел пальцами по навершию. Раздвоенный кристалл все так же оставался мутным и с виду абсолютно бесполезным. Это состояние Патко не раз называл словом «utial» — «мало».

— Anhagream… utial, — тихо произнес Патко и развел руками.

Он постучал себя по груди, потом обвел рукой свои морщины и седину. Жест читался ясно — «стар, иссяк, поток обмелел». Это я усвоил еще раньше, во время прошлых уроков. Но главного его слова все равно не объясняли.

— А у меня почему прибавилось? — я снова ткнул в свою цифру, сопровождая каждое слово жестами. — Было четыре. Стало шесть. Само. За одну ночь.

А вот теперь Патко оживился по-настоящему. Он перехватил мою руку и поднес метку чуть ли не к носу. Старик уставился на черные линии так жадно, будто читал священный текст. Потом он ткнул узловатым пальцем точно в слово «Класс».

— Dagrodae, — выдохнул он почти с благоговением.

Это слово я услышал от него еще в самый первый день. Тогда он узнал в моей метке драконью кровь. Старик горячо и сбивчиво затараторил, мешая речь с жестами. Он развел руки, изображая размах огромных крыльев. Потом растопырил ладонь у рта и резко выдохнул — пламя. После этого он снова ткнул в мою цифру и развел руки шире.

— Dagrodae ihas tuerae, — медленно произнес он, будто цитируя заученное.

В этой фразе я поймал «дагродае» и зацепился за «туэрае». Похожий корень он уже использовал в словах, ассоциирующихся с силой и крепостью. Я собрал обрывки смыслов и перевел про себя — «драконье всегда сильно». Похоже на присказку или какую-то поговорку. Вот только значить она, как и любая идиома, могла вообще что угодно помимо непосредственно дословного перевода.

Старик ткнул себя в грудь и опустил ладонь к полу. Потом ткнул в мою метку и поднял ее к потолку. Смысл все еще ускользал от меня, но какие-то мысли начинали проклевываться.

Я сидел на циновке и смотрел на просветленное лицо старика. По спине крался знакомый холодок первооткрывателя пополам с тревогой.

С этим драконом что-то было сильно не так.

Все эти дни я почти не думал о нем. Дракон так и остался частью того кошмарного первого утра в другом измерении или на иной планете. В тот же ряд встали госпожа Любовь, орк и рыжий рыцарь. Я принимал всех их, кроме продавщицы, за чудовище, декорацию апокалипсиса и случайный источник чего-то непонятного.

И сам Патко вел себя странно. Он ведь не отшатнулся от моей метки, как от заразы. Старик ее чтил и даже поприветствовал меня какой-то псевдоритуальной фразой. На «драконью кровь» он смотрел с почти священным трепетом.

Я медленно поднял глаза на старика.

— Дракон, — медленно произнес я и изобразил у рта язык пламени. — Дагродае. Это плохо? — Я тут же скорчил свирепую звериную морду. — Или хорошо?

Старик задумался и долго подбирал ответ, шевеля сухими губами. А потом сделал то, что делал каждый раз, когда понятия не имел, как показать на пальцах слово. Он выудил из-под лежанки свою книгу в потертом кожаном переплете. Тот самый гримуар с непонятными символами, который я притащил вместе с ним. Он бережно раскрыл книгу. Полистав ветхие страницы с вязью Унлада, как назывался данный язык, чем-то напоминающей арабскую, он нашел нужное.

Старик прочитал вслух несколько певучих строк.

Я хорошо если понял всего несколько слов.

— …Vaernae in, — нараспев произнес Патко, ведя пальцем по строке. — …Vaernae in, haen tieluae… kaeo keru in, kaeo aeloso in.

«Ваэрнае ин».

Ровно те слова, что вчера он бросил мне на дорогу. «Vaernae in, aevolaeni kaeo» — провожая меня в запретный лес. Вторую половину я так и не расколол. Но «ваэрнае» — опасность, а «ин» — отрицание. У меня наконец хватило словарного запаса сложить их вместе.

— «Не бойся», — выдохнул я, сменяя между собой гримасу испуга и улыбку. — Это значит «не бойся».

Патко поднял на меня сияющий, победный взгляд и активно закивал. Он тыкал пальцем то в книгу, то в небо за стеной. Потом расправил руки крыльями и нежно сложил их у груди.

Я сидел в чужой сторожке, под чужим небом, с чужой кровью, растекавшейся внутри волшебной татуировки.

Кто на самом деле был чудовищем у горящей заправки? Зверь с золотым пламенем или иномирец с наушниками и телефоном?

Ответа у меня пока не было. Зато впервые с того дня мне захотелось вернуться к теме с драконом.

— Патко, — тихо сказал я, придвигая к себе книгу. — Давай-ка с самого начала. Что там у вас про драконов? Только медленно. Я, знаешь ли, никуда не тороплюсь. И все равно не понимаю, что ты мне талдычишь.

Старик улыбнулся, погладил бороду и ткнул в первое слово.

Урок продолжался.

Глава 14

Что приносит ветер

В любом приличном фэнтези к девятому дню герой с прорезавшейся на руке магией уже метает файрболы и снисходительно щурится на закат. Я же сидел на крыше сарая, берег две жалкие капли непонятной силы и старательно не падал в обморок. Чувствуете разницу? Вот и я ее чувствовал, причем кожей.

На крышу человеку со свежими швами на бедре лезть точно не стоило. Я полез. Через поленницу, через скрипучий скат, на самый конек — медленно, с шипением сквозь зубы и тихой бранью себе под нос. Палку я предусмотрительно оставил внизу, прислонив к бочке с дождевой водой. Наталья, увидь она этот цирк, прибила бы меня на месте — и была бы кругом права.

Жестяные листы подо мной еще хранили остатки растраченного за день тепла. Внизу, за частоколом, готовился к ночи притихший лагерь. У костра кто-то постукивал обухом, выправляя кривое древко будущего копья. Из кухонного корпуса тянуло вареной крупой и подгоревшим луком. Желудок предательски заурчал. На дозорной вышке темнел неподвижный силуэт, не сводивший глаз с леса.