Путешествие (СИ), стр. 19

Собственно именно местный алфавит, записанный на листке бумаге, и лежал сейчас передо мной на столе. Так что я нарушал главное правило изучение языков — «сперва звук, затем письмо» и пытался охватить обе сферы знания одновременно.

Получалось не ахти.

Но нам с Патко помогали жесты; исчирканные какими-то абстрактными закорючками листы (мы оба не умели рисовать), чем-то напоминавшие раннюю наскальную живопись; а так же понимание необходимости друг в друге. Чтобы не происходило с Патко, выглядевшим внешне, даже несмотря на раненное плечо, вполне сносно — ему даже просто воды попить давалось нелегко. Он часто захлебывался, порой кашлял и неизменно отказывался от помощи.

Патко пытался мне что-то объяснить, а я, с равным усердием, пытался хоть что-то понять.

Старик закачал головой, раскачивая седой гривой волос. Он произнес несколько других слов и, покопавшись в стопке листов, выудил один из них на поверхность.

— Свет, — повторил я. — Нет. Не «свет». Свечение?

Патко, как заведенный, повторял одно единственное слово и показывал на рисунок, изображавший его посох. Если так можно было назвать черточку с двумя квадратиками, которую Патко сумел нарисовать.

Посох ему, разумеется, тут же вернулись и Патко даже сперва обрадовался и буквально заверещал что-то на своем языке, но стоило ему обратить внимания на два кристалла в навершии, как он тут же поник.

— Anhagream! — буквально в отчаянии завыл Патко и показал жестом смысл «маленький».

Мне это слово казалось знакомым, но я лишь пожал плечами. Раньше, когда Патко повторял это слово, он указывал на солнце. И вряд ли ему требовалось именно солнце, так что я предположил, что речь идет про свет.

— Anhagream, — прошептал Патко и прикрыл лицо ладонью.

Несмотря на разность языка, некоторые жесты имели, видимо, между мировое значение.

— Не понимаю, — вздохнул я.

Мы общались всего три дня и, за крайне малый срок, я сумел наладить хоть какое-то общение. Мы могли обмениваться короткими смысловыми фразами и доносить элементарные мысли. А это больше, чем ничего. Но Патко требовалось от меня что-то невероятно специфическое. А мне, в свою очередь, надо было, чтобы он… вернул нас всех обратно на Землю? Ну или, хотя бы, узнать, возможно ли такое в принципе. А мысли о том, что Патко вообще мог не обладать подобными знаниями мы в лагере себе не позволяли.

— Taftua! — внезапно воскликнул Патко и схватил мое предплечье. То самое, на котором опять немного изменилась татуировка.

Ну или вернулась к своему прежнему состоянию, где слово «Мана» вновь имело числовое выражение (3).

— Anhagream! — с необычным для себя азартом и воодушевленностью воскликнул Патко и ткнул пальцем в мою татуировку. — Anhagream! Anhagream!

Я было нахмурился, а затем едва не хлопнул себя по лицу. Точно! Я понял, почему это слово было мне так знакомо. Анагрим.

Именно так волшебные (я надеялся, что дело именно в волшебстве, а не в том, что у меня под кожей какой-нибудь живой паразит) чернила транслитерировали это слово. А затем заменили его на «Мана».

— Мана? — спросил я таким тоном, будто Патко действительно мог понять. — Тебе нужна мана?

Старик пожал плечами и повторил:

— Anhagream.

Затем он показал на солнце, а затем сделал жест «есть». Следом пробежался пальцами по столу и хлопнул себя по бицепсам и скорчил какую-то рожу, видимо обозначавшую «напряжение» или, банально «сила». После чего, сцепив зубы, пересиливая сам себя и привычно отказываясь от помощи, взял приставленный к кровати посох и ткнул пальцем в кристаллы.

— Utial, — произнес он, что, как уже знал, благодаря жестам и рисункам, означало — «мало».

Я постарался унять бешено бьющееся сердце, готовое вот-вот проломить мне ребра. Неужели я понял Патко? Неужели ему, для восстановления, требовалась мана? Неужели…

Я обреченно выдохнул. И где мне ее взять, ману эту? Вряд ли тут можно встретить продавца, который за пару монет выдаст колбочку синеть цвета.

Это же не игра!

Но, стараясь не подавать виду, я показал наш с Патко жест, который означал «я тебя понял». Подняв обе ладони, сжал те замком и слегка потряс.

Патко было засветился от счастья, даже начал смеяться, но так же быстро затух. В его глазах отразилась та же обреченность, что и у меня. Скорее всего старик пришел к аналогичным выводам. Мы выяснили, что именно ему требовалось, но… где достать? И, самое главное, как Патко объяснить мне, что именно делать?

Мы синхронно вздохнули и, точно так же, в унисон улыбнулись друг другу.

Я вооружился карандашом, листком и был готов вернуться к мозговому штурму языкового барьера, как в окно постучались. На улице стояла весьма встревоженная Наталья.

— Арчи, — произнесла она тяжелым тоном. — Жеке стало хуже. Сильно хуже…

Глава 8

Яд

Я показал Патко наш жест «вернусь скоро» — два хлопка по груди и раскрытая ладонь — и поднялся из-за стола. Старик проводил меня долгим, встревоженным взглядом, но ничего не сказал и, прежде чем вернуться к своим записям, лишь коротко кивнул. Его посох все так же стоял прислоненный к стене рядом с кроватью. Потускневшие кристаллы в навершии ловили свет из окна, преломляя тот тусклыми, нездоровыми искорками.

Наталья ждала меня на крыльце, скрестив руки на груди и переминаясь с ноги на ногу. Мы молча двинулись через лагерь. Между нами повисло то тягостное молчание, когда оба все прекрасно понимают, но ни один не решается заговорить первым.

Я воспользовался этой неловкой тишиной и огляделся.

За те двое суток, что я безвылазно провел у Патко, лагерь успел заметно преобразиться. Дозорную вышку уже достроили. Она теперь высилась над забором угловатой, неуклюжей громадиной из ошкуренных бревен, перехваченных железными скобами. На верхней площадке, прикрытой кривоватым козырьком из сколоченных встык досок, сидел один из молодых парней туристов и смотрел куда-то поверх леса, скучающе подперев подбородок сложенными руками. Имени его я не знал (или не помнил), но по лицу парня было видно, что он уже несколько ночей толком не спал.

И, скорее всего, вовсе не из-за затянувшегося дежурства.

В дальнем конце лагеря, за хозяйственным корпусом, несколько мужчин ковыряли землю под будущий колодец.

Работали тяжело, но слаженно. Двое стояли внизу, в яме глубиной уже метра три, и по очереди вгрызались лопатами в плотный глинистый грунт, выворачивая наружу тяжелые, мокрые пласты рыжеватой земли. Когда ведро наполнялось, третий, наверху, цеплял его за веревку, переброшенную через самодельную перекладину, и вытягивал на поверхность, упираясь ногами в край ямы и кряхтя от натуги, после чего вываливал содержимое в растущую рядом бесформенную кучу.

Четвертый тем временем крепил осыпающиеся стенки обрезками досок и кусками фанеры, подпирая их деревянными распорками, чтобы мокрая глина не обрушилась внутрь и не засыпала тех, кто внизу. Менялись они довольно часто. Каждый, кто выбирался из ямы, садился на землю с таким лицом, будто только что пробежал марафон. Пот на его скулах смешивался с глиняной пылью, превращая физиономию в нечто рыжеватое и совершенно неузнаваемое.

У западного забора другая группа приколачивала горизонтальные доски с внутренней стороны, укрепляя ограждение. Глухой стук молотков разносился по территории и перемешивался с негромкими переговорами, отчего создавалось впечатление какой-то осмысленной, почти мирной деятельности.

Женщины хлопотали на кухне открытого корпуса. Кто-то что-то нарезал, другие перебирали немногочисленные запасы круп, а остальные распределяли остатки продуктов на порции. Двое из девушек, нагруженные пластиковыми контейнерами, в данный спускались по ступенькам в техническое помещение под кухонным блоком. Там было заметно прохладнее, и туда сносили все, что могло испортиться на жаре, — консервы, масло, остатки молочки из промышленного холодильника, сдохшего еще в день вспышки.