Сказка о сердце города (СИ), стр. 9

Он поставил перед ними две кружки с дымящимся напитком, пахнущим мятой, чабрецом и чем-то горьковатым, что напоминало о горечи потерь. Ева взяла кружку, и тепло разлилось по её ладоням, но внутри неё всё равно было холодно.

— Что именно вам нужно? — спросил он, садясь напротив. Его глаза смотрели на неё с пристальным вниманием, как будто он видел не только её лицо, но и то, что скрывалось за ним.

— Нам нужно проникнуть в «Тишину», — сказала Ева, и её голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Лев знает, как это сделать, но ему нужна защита. Он должен войти как Стиратель, и его импланты могут выдать его эмоции. Нам нужна вещь, которая создаст иллюзию полного контроля над разумом.

Прокофий нахмурился, провёл пальцами по длинной бороде, и его глаза затуманились, как будто он вспоминал что-то из далёкого прошлого. Он сидел неподвижно несколько секунд, и только слышно было, как печь тихо гудит, и чайник на ней посвистывает.

— Это сложно, — сказал он наконец. — Такие вещи не делаются по заказу. Но у меня есть кое-что. Погодите.

Он поднялся, и его движения были медленными, но уверенными. Он прошаркал к стеллажу в углу, который был весь исписан теми же символами, и долго рылся там, перебирая ящики и коробки, и что-то бормоча под нос. Ева слышала, как он проклинает пыль и время, как он ругается на свои старые руки, которые уже не слушаются его так, как раньше.

Наконец он вернулся с маленькой шкатулкой из тёмного дерева, инкрустированной серебром. На её крышке был вырезан тот же символ, который Ева видела на амулете Фёдора Марковича — колесо с рунами. Она поставила шкатулку на стол, и её руки дрожали, когда она открывала крышку.

— Вот, — сказал он, и в его голосе появилась гордость, как у человека, который показывает своё лучшее творение. — Это называется «Пелена». Мой друг, мастер из Тибета, сделал её для меня двадцать лет назад. Он говорил, что она хранит древнюю силу, которая старше любого города. Она создаёт вокруг человека поле, которое заглушает любые сигналы извне. Импланты будут считать, что ты полностью подавлен, что у тебя нет эмоций, что ты — идеальный Стиратель. Но внутри ты останешься собой. Правда, есть одно «но».

— Какое но? — спросил Лев, и его голос был напряжённым, как струна, готовая лопнуть. Он пристально смотрел на шкатулку, и его пальцы сжимались в кулаки.

— Пелена действует только если ты действительно хочешь защитить кого-то, — сказал Прокофий, и его глаза стали серьёзными, почти суровыми. — Если у тебя нет истинной цели, если она навязана, она не сработает. Это магия намерения. Она не прощает фальши. Ты должен хотеть защитить того, кто тебе дорог, всем своим существом. Только тогда она откроется.

Лев посмотрел на Еву, и в его глазах она увидела ту же искру, которую заметила в первый день у Спаса. Теперь она горела ярко, освещая его изнутри. Он взял шкатулку, открыл её, и внутри лежал кулон из чёрного металла с прозрачным камнем, который мерцал изнутри, как маленькая звезда, заточённая в кристалле.

— Я хочу защитить Еву, — сказал он просто, и его голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — И город, в котором она живёт.

Прокофий посмотрел на него с удивлением, и на его лице появилась слабая, почти незаметная улыбка, которая тронула его сухие губы.

— Тогда это сработает, — сказал он. — Надень его. И не снимай ни при каких обстоятельствах, пока не войдёшь в серверную. Если ты снимешь его раньше, поле исчезнет, и система увидит тебя таким, какой ты есть.

Лев повесил кулон на шею, спрятал под свитер, и камень едва заметно потеплел, касаясь его кожи. Ева видела, как его лицо изменилось на мгновение — как будто он снова стал тем, кем был, но это длилось лишь секунду, и он снова стал собой.

— Теперь ты, Ева, — сказал Прокофий, поворачиваясь к ней. — Для тебя у меня есть кое-что другое.

Он протянул ей небольшую коробочку из такого же тёмного дерева, но без инкрустации. Она открыла её, и внутри лежали серьги — маленькие серебряные колёсики, похожие на те, что дал ей Фёдор Маркович, но они были тоньше, изящнее, и на них были выгравированы те же руны, что и на амулете. Они дрожали, как живые, и издавали лёгкий, почти неслышный звон, который напоминал звук далёкого колокола.

— Это усиление, — сказал он, и его голос стал торжественным. — Они позволят тебе не только слышать Шепоты, но и говорить с ними. Направлять их. Ты сможешь объединять голоса города в один мощный хор, который сможет сломать любую систему. Но будь осторожна — они усилят не только твой голос, но и твою боль. Ты будешь чувствовать город так, как чувствуешь своё собственное тело.

Ева взяла серьги, и они задрожали в её пальцах, издавая всё тот же звон, который проникал в её сознание, как далёкий зов.

— Я не знаю, смогу ли я, — сказала она, и её голос дрожал. — Я никогда не пробовала ничего подобного. Я боюсь, что они раздавят меня своей силой.

— Сможешь, — ответил Прокофий твёрдо, и его голос был твёрже, чем камень, на котором стояла его печь. — Ты же дочь своего отца. Его дар живёт в тебе, даже если ты не знаешь, как его использовать. Серьги помогут открыть этот канал. Ты должна довериться им, как доверяешь своему сердцу. Если ты будешь бояться, они сломают тебя. Если ты будешь верить, они дадут тебе крылья.

Она вдела их в уши, и в тот же миг мир вокруг неё изменился. Шум стал чётче, разборчивее, как будто она сняла пелену с ушей. Она услышала, как за стеной цеха поют старые трубы, как ветер шепчет в разбитых окнах, как земля под её ногами хранит память о том, что здесь когда-то работали люди — их шаги, их голоса, их надежды. Голоса стали громче, но не давили, а наполняли её, давали ей энергию, которую она не чувствовала никогда раньше.

— Спасибо, — выдохнула она, и её голос звучал иначе — глубже, сильнее, как будто в нём говорил не только она, но и сам город.

Прокофий кивнул и снова сел на скрипучий стул. Его лицо стало серьёзным, почти торжественным, как у человека, который собирается сказать что-то, что решит судьбу мира.

— Теперь слушайте меня внимательно, — сказал он, и его голос зазвучал с силой, которую Ева не ожидала от этого старого человека. — То, что вы собираетесь сделать, — это не просто акт мести или спасения. Это попытка изменить саму природу города. Если вы победите, Питер заговорит снова, и его голос будет сильнее, чем когда-либо. Но если вы проиграете, он замолчит навсегда. И не только он. Остальные города последуют его примеру. Стиратели уже выходят за пределы Петербурга. Москва, Нижний Новгород, Екатеринбург — они готовят ковровое стирание. Так что ваша битва — это битва за всю страну. За всех, кто ещё слышит.

Ева и Лев переглянулись, и в их глазах был тот же огонь, который горел в печи Прокофия. Они не ожидали, что масштаб будет таким огромным, но они не отступили.

— Мы должны сделать все, что в наших силах, — сказала Ева, и её голос был твёрдым, как сталь.

— Да, дети, должны — ответил Прокофий, и его голос был полон веры. — И вот ещё что. Когда вы будете в «Тишине», остерегайтесь зеркал. В зеркалах там отражается не только ваше лицо, но и ваши намерения. Если вы посмотрите в зеркало и увидите страх, система поймёт это. Если вы увидите любовь, она может не распознать её. Но если вы увидите что-то тёмное, она будет действовать мгновенно. Зеркала там — это не стекло. Это глаза системы. И они видят всё.

— Мы запомним, — сказал Лев, и его голос был спокойным, но Ева чувствовала, как его рука сжимает её руку.

Они допили чай, поблагодарили Прокофия, и тот проводил их до ворот. На прощание он протянул Еве маленький пакет из холщовой ткани, перевязанный бечёвкой.

— Здесь еда на дорогу, — сказал он. — И свечи. Если что-то пойдёт не так, зажгите свечу и назовите моё имя. Я услышу. Я всегда слышу, когда меня зовут.

Они вышли из цеха, и холодный ветер ударил в лицо, прогоняя тепло, которое они чувствовали внутри. Небо потемнело, и начинал накрапывать мелкий, колючий дождь, который смешивался с пылью и пеплом, летящим с заводских труб. Ева чувствовала серьги в ушах — они вибрировали, подстраиваясь к её дыханию, и она знала, что теперь она не просто слышит город. Она говорит с ним. И город слушает её.