Сказка о сердце города (СИ), стр. 4

Она сделала шаг назад, и её ботинок упёрся в край парапета. Вода в канале была чёрной и холодной. Она не умела плавать, но она знала, что вода — это тоже часть города, и что она может говорить с ней, если только попытается. Она закрыла глаза и прошептала:

— Помоги мне.

Вода отозвалась. Она не услышала слов, но почувствовала, как река шевельнулась под ней, как она стала тёплой и мягкой, как живое существо, которое готово принять её. Она сделала шаг назад и перемахнула через парапет.

Холод обжёг её тело, и она ушла под воду, но не утонула. Вода подхватила её, понесла вниз по течению, и она чувствовала, как город говорит с ней, как он прячет её от преследователей. Она слышала, как Стиратели кричат что-то с берега, но их голоса становились всё тише, пока не исчезли совсем.

Когда она вынырнула через сто метров, набережная была пуста. Только фонари мерцали в темноте, и дождь постепенно стихал. Она вылезла на мокрый камень, дрожа от холода, но живая. В этот раз у нее получилось сбежать.

Но она знала, что Стиратели не остановятся. Они знали, кто она. Они знали, что она слышит город. И они будут искать её до тех пор, пока не уничтожат.

Она поднялась на ноги, и ноги её дрожали. Мокрая одежда прилипла к телу, волосы слиплись, но она чувствовала, как амулет на её шее пульсирует теплом, как живое сердце. Она прикоснулась к нему, и он отозвался — не словами, а ощущением, что она не одна.

— Я не сдамся, — прошептала она в темноту. — Я не дам вам убить город.

И она пошла к Спасу на Крови, потому что знала — там её ждут ответы.

Она выскочила на набережную канала Грибоедова и остановилась. Впереди, у Спаса на Крови, стояла группа людей в чёрных плащах. Они не двигались, но вокруг них воздух дрожал, как над горячим асфальтом. И в этом дрожании она чувствовала агонию — Шепот собора корчился, пытался удержаться, но его душили, гасили, вырывали из реальности.

— Нет! — закричала Ева, бросаясь вперёд.

Но её остановила чья-то рука — сильная, холодная, стальная. Она обернулась и встретилась взглядом с парнем лет двадцати трёх, с тёмными волосами, прилипшими к вискам от дождя, и серыми глазами, в которых не было эмоций. Пустые глаза. Глаза Стирателя.

— Не надо, — сказал он тихо, и голос его был как белый шум. — Это не твоя война.

— Это моя война! — выкрикнула Ева, пытаясь вырваться. — Ты не имеешь права! Ты убиваешь город!

Парень смотрел на неё, и на секунду в его глазах мелькнула искра. Короткая, почти неуловимая, но Ева её увидела. И в этот миг она поняла: он не был пустым до конца. Внутри него, в самых глубинах, теплился свет. Огонёк, который пытались погасить, но не смогли.

— Уходи, — сказал он, но голос дрогнул. — Уходи, пока я могу отпустить тебя.

И он разжал руку. Ева отшатнулась, глядя на него в изумлении. Что-то было не так. Стиратель не должен был отпускать Чтеца. Стиратель должен был уничтожить её, стереть её голос, как стирал Шепоты. Но он колебался.

Она не стала ждать. Она побежала дальше, но группа у собора уже исчезла, растворилась в дожде, и Шепот Спаса на Крови звучал теперь слабее, почти неслышно. Ева упала на колени у ограды, прижалась лбом к холодному камню и заплакала.

— Я не дам вам умереть, — прошептала она. — Я не дам.

Она сидела так долго, пока дождь не перестал, и тучи не рассеялись, открывая бледное зимнее солнце. На её плечи упал чей-то плащ. Она подняла голову. Рядом стоял тот парень. Без капюшона, с мокрыми волосами, он смотрел на неё с выражением, в котором смешались боль, усталость и что-то ещё, чему она не могла найти названия.

— Ты зачем вернулся? — спросила она хрипло.

— Я не знаю, — ответил он. — Я не знаю, что со мной происходит. Я должен был стереть этот собор, но я не смог. Я увидел тебя, твою силу, ауру, и я… я не смог. Ты как-то повлияла на меня, на мою суть.

Он сел на мокрый асфальт рядом с ней, и она почувствовала, как от него исходит странное тепло — не физическое, а душевное, которое противоречило его холодному внешнему облику.

— Я Лев, — сказал он. — Просто Лев. Без фамилии. У нас нет фамилий, только номера. Но я хочу тебе кое-что сказать. Я хочу просить у тебя прощения.

— За что? — спросила Ева, вглядываясь в его глаза.

— За то, что я сделал. За то, что я разрушал. За все те Шепоты, которые я убил. Я не знал, что они живые. Мне говорили, что это просто шум, помехи, которые мешают людям жить. Но ты… ты показала мне, что это неправда.

Ева молчала, и дождь снова начинался, но теперь она его не замечала. Она смотрела на парня, который только что убивал её мир, и видела в нём не врага, а жертву. Жертву системы, которая вытравила из него всё человеческое, оставив только функцию. Но функция дала сбой. И это был шанс.

— Помоги мне, — сказала она, и голос её был твёрже, чем она сама ожидала. — Помоги мне спасти город. Ты знаешь, как они работают. Ты знаешь, где их штаб, как отдаются приказы. Если ты действительно хочешь искупить вину, помоги мне уничтожить их систему.

Лев опустил глаза, и его лицо исказилось от внутренней борьбы.

— Это опасно, — ответил он. — Если они узнают, я стану таким же объектом для стирания.

— Мы не дадим им узнать, — сказала Ева, протягивая руку. — Мы будем действовать тайно, как тени. Ты согласен?

Лев поднял взгляд, и в серой пелене его глаз зажглась та самая искра, которую она видела ранее. Искра надежды.

— Я согласен, — сказал он. — Но ты должна понимать: я не умею чувствовать. Я разучился. Меня учили не чувствовать. Может быть, я не смогу быть тем, кем ты хочешь меня видеть.

— Ты уже чувствуешь, — сказала Ева, и её губы тронула улыбка. — Ты просто забыл, как это называется. Я помогу тебе вспомнить. Или научу тебя заново.

Она встала и помогла ему подняться. Они стояли у Спаса на Крови, и ветер играл с их волосами, смешивая её рыжие пряди с его тёмными. Город молчал, но в этом молчании Ева чувствовала новый звук — биение двух сердец, которые только что перестали быть чужими.

Глава 2

Дождь, начавшийся на набережной, не думал кончаться. Он шёл методично, упрямо, как будто город решил вымыть себя до блеска, смыть с камней вековую копоть и грязь. Капли барабанили по гранитным плитам, по крышам машин, по зонтам прохожих, создавая тот особый белый шум, который в Питере называют «мокрым воздухом». Ева стояла у ограды Спаса на Крови, промокшая до нитки, и смотрела, как Лев пытается справиться с собственным дыханием. Он дышал тяжело, как после бега, хотя они не бежали — просто стояли.

— Идём, — сказала она, первой нарушая молчание. — Здесь нельзя оставаться. Если за нами следят, то мы для них мишени.

Лев кивнул, не задавая лишних вопросов. Он был похож на человека, который только что очнулся от долгого сна и не понимает, где находится, что его окружает. Его взгляд метался по мокрым фасадам, по шпилю собора, по облакам, но останавливался на её лице — как на единственном якоре в штормящем море.

Ева двинулась вдоль канала, выбирая узкие улочки, где меньше камер и прохожих. Она знала этот район как свои пять пальцев. Каждый поворот, каждый дворик, каждая чёрная лестница были ей знакомы с детства. Отец водил её здесь, учил чувствовать город, сливаться с ним, становиться частью его дыхания. Теперь эти знания пригодились как никогда.

Они завернули за угол у Дворцовой площади, прошли мимо огромного здания Главного штаба, колоннада которого в темноте казалась рядом исполинских статуй, и нырнули в арку, ведущую во внутренний двор. Здесь было тише. Вода стекала с водосточных труб, и в её шуме Ева слышала слабые отголоски Шепотов — старых, почти забытых. Этот двор помнил ещё императорских лошадей, стук копыт о брусчатку, и запах сена, который когда-то здесь хранили.

Она остановилась у неприметной железной двери, краска на которой облупилась ещё до войны, и достала из кармана старый ключ, висящий на медном кольце.

— Это убежище, — сказала она, поворачивая ключ в замке. — Отец оборудовал его для таких случаев. Маленькая квартирка в подвале, о которой никто не знает.