Сказка о сердце города (СИ), стр. 35

— Я знаю, что ты чувствуешь, — сказала Ева, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я видела это. Ты был одним из нас. Ты слышал город, но ты слышал и боль людей. Ты хотел защитить их. Но ты выбрал неправильный путь.

Архивариус усмехнулся, но в его усмешке была горечь, как у человека, который давно перестал верить в добро.

— Ты думаешь, я не пытался? — спросил он, и его голос дрогнул. — Я пробовал всё. Я учил людей слушать, но они боялись. Они не хотели слышать. Они хотели тишины. И я дал им это. А ты хочешь отнять у них то, что они выбрали.

— Они не выбирали, — сказала Ева, и её голос стал твёрже. — Они просто не знали, что есть другой путь. Ты дал им тишину, но ты не дал им выбора. Ты забрал у них голос.

Она шагнула к нему, и он не отступил. Она смотрела в его глаза, и в них она видела не монстра, а человека, который сломался.

— Я не хочу воевать с тобой, — сказала она. — Я хочу, чтобы мы нашли способ, чтобы город говорил, но не причинял боли. Ты можешь помочь нам.

На мгновение в его глазах мелькнула искра — не гнева, а сомнения. Он смотрел на неё, и его лицо было напряжённым.

— Ты думаешь, я могу вернуться? — спросил он, и в его голосе была усталость, как у человека, который нёс груз слишком долго. — Я сделал слишком много, чтобы повернуть назад.

— Ты всегда можешь повернуть, — сказала она. — Всегда.

Но в этот момент один из его людей сказал что-то в наушник, и Архивариус вздрогнул. Его лицо снова стало холодным, как будто он надел маску.

— Слишком поздно, — сказал он. — Они уже знают. Они ждут приказа.

Он щёлкнул пальцами, и двое мужчин схватили Наташу. Ева бросилась вперёд, но он поднял руку, и она остановилась, чувствуя, как воздух становится плотным, как желе.

— Прощай, Ева, — сказал он. — Ты была права. Я боялся. Но я не могу изменить того, что уже сделано.

Но в тот же миг свет погас, и комната наполнилась дымом — густым, едким, который щипал глаза и разъедал горло. Ева закашлялась, чувствуя, как Лев хватает её за руку и тянет назад, к выходу из комнаты.

— Назад! — крикнул он, и его голос был хриплым от дыма. — Мы не можем их видеть! Нам нужно выбираться, иначе мы сами попадём в ловушку!

Они отступили к выходу, и дым начал рассеиваться, оседая на полу серым налётом. Когда свет снова зажегся — тусклый, дрожащий, — комната была пуста. Архивариус, его люди и Наташа исчезли. Только пустой стул стоял в центре, и верёвка, которой была связана Наташа, лежала на полу, как змея, сбросившая кожу.

Ева упала на колени, и слёзы потекли по её щекам, смешиваясь с сажей, которая осела на лице. Она чувствовала, как её тело дрожит от бессилия и ярости, как внутри неё всё сжимается в тугой узел.

— Мы потеряли её, — прошептала она, и голос её был хриплым, срывающимся. — Мы потеряли её. Мы пришли сюда, чтобы спасти её, и мы провалились. Что я скажу её ребёнку? Что его мама исчезла?

Лев опустился рядом с ней и обнял её, прижимая к себе. Его руки были сильными и тёплыми, и она чувствовала, как его дыхание касается её волос.

— Нет, — сказал он, и голос его был твёрдым, хотя в нём слышалась усталость. — Мы не потеряли её. Мы знаем, где он находится. Мы знаем, где НИИ. Мы пойдём туда и заберём её. Архивариус думает, что он победил, но он только разозлил нас. Мы найдём его, и мы спасём Наташу. Я обещаю тебе.

Ева подняла глаза, и в них горела решимость, которая была сильнее слёз, сильнее боли, сильнее страха. Она сжала кулон в руке, и он отозвался теплом, как будто город говорил ей: «Ты не одна. Я с тобой».

— Мы пойдём туда, — сказала она, и голос её был твёрдым, как сталь. — Но не сегодня. Сегодня мы должны подготовиться. Мы должны найти Виктора и собрать барьер. Мы должны создать защиту, которая остановит его волну. И тогда мы пойдём в НИИ и заберём Наташу. И мы покажем Архивариусу, что он не властен над городом.

Они вышли из подвала, и свежий ветер ударил в лицо, прогоняя запах дыма и сырости. Небо над окраиной было серым, но в его разрывах проглядывало солнце, золотое и тёплое, как надежда. Ева чувствовала, как город говорит с ней, как он утешает её, как он наполняет её силой. Она знала, что они не проиграли. Они только начали новую битву, и в этой битве они не остановятся ни перед чем.

Глава 15

Они вернулись в мастерскую уже под вечер, когда небо над Питером окрасилось в багрово-фиолетовые тона, и первые фонари начали зажигаться на улицах. Город медленно погружался в сумерки, и его голоса становились тише, как будто он тоже уставал после долгого дня, полного тревог и ожиданий. Ева шла молча, её взгляд был устремлён в одну точку перед собой, и Лев чувствовал, как внутри неё бушует буря, которую она пытается сдержать всеми силами. Она не плакала — слёзы кончились там, в подвале старой школы, когда они увидели пустой стул и верёвку, лежащую на полу, как сброшенная кожа змеи. Теперь в ней была только холодная, твёрдая решимость, которая пугала его больше, чем любые слёзы, потому что он знал: когда Ева переставала плакать, она становилась опасной для врагов, но и для самой себя.

Она вошла в мастерскую, и её шаги были тяжёлыми, как у человека, который нёс на плечах груз, непосильный для одного. Она скинула куртку на стул, и та упала на пол, но она не подняла её. Она села за стол, положила руки перед собой, и долго смотрела на них, невидящим взглядом. Её пальцы были испачканы грязью из подвала, и под ногтями застыла чёрная земля, но она не замечала этого. Она видела только пустоту, которая образовалась внутри неё, как чёрная дыра.

Фёдор Маркович стоял у двери и смотрел на неё. Его лицо было бледным, как мел, и его руки дрожали, когда он сжимал край стола. Он ничего не спрашивал — он и так видел всё по их лицам. Тишина в мастерской была тяжёлой, и только часы на стенах нарушали её своим размеренным тиканьем. Они тикали вразнобой, создавая ту особую полифонию, которая раньше успокаивала Еву, а теперь казалась ей насмешкой. Она слышала, как каждый механизм отсчитывает секунды, которые она не могла вернуть, секунды, в течение которых Наташа сидела где-то в темноте и ждала.

— Мы провалились, — сказала она наконец, и голос её был глухим, как будто она говорила из-под воды. — Он ушёл, и он забрал её. Он смеялся нам в лицо, и мы ничего не могли сделать. Я смотрела, как он уводит её, и я не могла остановить его.

Она подняла голову, и Лев увидел, как в её глазах мелькнула боль, которую она так долго сдерживала. Она сжала кулаки, и её ногти впились в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы.

— Я видела её глаза, Лев, — сказала она, и голос её дрогнул. — Она смотрела на меня, и в них был страх, но и надежда. Она верила, что я спасу её. А я ничего не сделала. Я просто стояла и смотрела.

Лев подошёл к ней и положил руку на её плечо. Она не отстранилась, но и не обернулась. Он чувствовал, как её плечи дрожат под его ладонью, как она пытается удержать себя от того, чтобы разрыдаться.

— Мы не провалились, — сказал он, и голос его был твёрдым, но мягким, как сталь, обёрнутая в бархат. — Мы узнали, где он будет. Мы знаем, что он планирует. Мы получили информацию, которая стоит больше, чем одна жизнь. Мы не сдадимся, Ева. Ты слышишь меня? Мы не сдадимся.

— Но она там, — сказала Ева, и в её голосе впервые прозвучала та боль, которую она так долго сдерживала, пряча её за стеной холодной решимости. — Она сидит в какой-то камере, или в подвале, или в клетке, и она ждёт, что мы её спасём. А мы сидим здесь и ничего не делаем. Каждая минута, которую мы тратим на разговоры, может стоить ей жизни.

— Мы делаем, — сказал Лев, и его голос стал жёстче, как удар хлыста. — Мы готовимся. Мы собираем силы. Мы не бросим её, но мы должны быть умными. Мы не можем просто ворваться в НИИ и надеяться на чудо. Архивариус ждёт нас, и если мы пойдём без плана, мы попадём в ловушку. И тогда мы не спасём не только Наташу — мы потеряем всё. Мы потеряем город, мы потеряем друг друга, и тогда его победа будет полной.