Системный тактик 3 (СИ), стр. 18

Эдвин говорит о случившемся с привычной сухостью.

— С тех пор я предпочитаю недополучить согласие, а не обнаружить, что окружающие разучились мне возражать. Глава Дома, которому сообщают лишь приятное, будет жить в вымышленном мирке. Среди людей на верхах хватает харизматичных личностей, попросту невозможно общаться с множеством властьдержащих людей и не повысить характеристику хотя бы до пятнадцати. Но используют ее редко как раз по описанным мной причинам. Вдобавок никому не хочется прослыть человеком, который манипулирует другими с помощью харизмы, это сильно запятнает репутацию.

Он ненадолго задерживает на мне взгляд.

— Сегодня я показал тебе правду. Я действительно доволен твоей работой и действительно хочу продолжать её вместе. Но истинность слов не отменяет давления, с которым их можно произнести. Запомни собственное желание немедленно заслужить новую похвалу, хорошенько запомни, Корбин. Так действует подавляющая Харизма, когда её обладатель не оставляет собеседнику даже пространства для собственных мыслей.

За окном появляются заборы и стены усадьб нашего квартала.

— По мере роста характеристики ты научишься делать людей спокойнее, смелее, откровеннее и восприимчивее к твоим предложениям, но будь осторожнее с этим.

Отец вновь становится тем Эдвином, которого знает семья: сдержанным, ровным и внешне безэмоциональным. Только теперь эта маска уже выглядит для меня именно маской. Теперь я знаю, что за ней скрывается человек, который способен заполнить своей Харизмой любой разговор в любой компании и каждый день сознательно этого не делает. Даже когда мы с ним ругались в его кабинете, Эдвину было достаточно пару предложений, произнесенных с соответствующей Харизмой, чтобы переубедить меня, но отец не обратился к этому преимуществу.

Глава 7

Вот и настал день, которого я долго ждал.

Лицейский сюртук висел на спинке кресла, вычищенный до тёмно-синего блеска и заново подогнанный портным.

За время болезни я потерял около пяти килограммов (хотя и прежде не мог похвастаться крепким телосложением). Плечи прежнего сюртука обвисали, а воротник позволял просунуть под него два пальца, не расстёгивая застёжек. Портной убрал лишнюю ткань со спины и боков, сохранил серебряную окантовку и знак учебной группы на груди.

На низком столике ждала ученическая сумка из коричневой кожи. Я вчера вечером сложил в неё две общие тетради, записи по пропущенным занятиям, учебник по строению энергетических каналов, сборник задач по расчёту экспедиционных запасов, пенал с письменными принадлежностями и кошель, где лежали несколько серебряных монет и горсть меди.

Заключение Варрена разрешало теоретические занятия и присутствие на упражнениях в качестве наблюдателя, так что не стоит беспокоиться, что меня, к примеру, вызовут отработать прием в паре.

После сна Фокус восстановился полностью. Расходовать его в лицее без нужды я не собирался. Анализ, конечно, мог разобрать чужие слова, связать мелкие реакции и подсказать, где человек говорит одно, а готовится сделать другое, однако все это могло заменить обычное наблюдение. Так что Фокус пусть останется на самый крайний случай, где его расход будет действительно оправданным (и не слишком явным, показывать свой класс я не собираюсь).

Я надел сюртук, застегнул серебряные пуговицы и пару раз покрутился перед зеркалом.

В прошлой жизни мне было плевать на одежду (да и особым разнообразием она у меня не отличалась — в той ситуации как-то не до жиру было), но в этой я почувствовал удовольствие от дорогих и красивых вещей.

Портной сделал всё, что позволяла ему ткань и мастерство и постарался скрыть худобу. Полностью скрыть изменения не вышло: скулы выступали резче, шея казалась излишне тонкой, а под глазами ещё держались бледные тени. Но при этом отражение не напоминало человека, которого сотрудники морга одели для прощания с родственниками. Спину я держал прямо и способен был передвигаться по коридорам лицея без остановок. Для первого дня более чем достаточно.

В малой гостиной меня ждала Мира. Её тревога обрела деловой порядок: на столе рядом с утренней почтой лежали два плотных конверта, а возле них стояли завёрнутый в ткань свёрток и узкая стеклянная бутылка с деревянной пробкой.

Мать поднялась мне навстречу, окинула взглядом сюртук, ремень сумки и цвет лица, но (честь и хвала ей) не попросила пройтись по комнате и не стала проверять, сильно ли дрожат пальцы.

Передавая мне конверты, мать сообщила.

— Я распорядилась изготовить две заверенные копии медицинского заключения Варрена. Одну оставишь дежурному распорядителю до первого занятия, вторую носи при себе на всякий случай. Лицейский лекарь предупреждён о твоём возвращении, но все же лучше перестраховаться.

— Хорошо.

Короткий ответ чуть сбил маму с толку. Помолчав немного, она добавила:

— Семейная карета останется у северных ворот до окончания теоретических занятий.

— Хорошо, спасибо.

Мира кивнула и протянула мне свёрток, затем бутылку. Внутри свертка оказались хлеб с ломтиками холодного мяса, сыр, два небольших яблока и салфетка; бутылка содержала лёгкий травяной настой. Прежнего Корбина она, вероятно, отправила бы вместе с личным слугой, запасным пледом и наказом измерять пульс после каждой прогулки по лестнице. Сегодня забота мамы ограничилась каретой у ворот и сборами в дорогу. Весьма приятно.

— Спасибо, мам. Я понимаю, что ты беспокоишься, но со мной всё будет хорошо. Если почувствую слабость, вернусь домой.

Её пальцы на мгновение коснулись моего воротника, поправляя невидимую складку.

— Постарайся помнить об этом.

Я убрал конверты и еду в сумку, попрощался и направился в переднюю.

Первое возвращение в лицей не обещало стать обычным учебным днём. Одногруппники помнили тихого болезненного юношу, державшегося в стороне от разговоров. Он отвечал на занятиях так неохотно, будто преподаватель вытягивал из него каждое слово клещами, редко спорил, не вызывался первым и умел провести целый перерыв, уткнувшись в книгу и не привлекая внимания. Болезнь могла объяснить худобу, пропущенные недели и ограничение нагрузок, но не новый характер, и уж тем более не тягу отвечать на занятиях (причем отвечать правильно).

Объяснения новому характеру, да такого, чтобы все поверили, у меня не было. Тратить силы на постепенное преображение прежнего Корбина я тоже счел бессмысленным: я не собирался месяцами нехотя мямлить ответы на уроках, опускать глаза и ждать, пока окружающие привыкнут к каждой новой реплике. Сегодня в лицей войдет общительный, уверенный и деятельный наследник Даллосов. Пусть перемену свяжут с пережитым срывом, взрослением, решением измениться и попасть в отбор или любым иным объяснением, которое покажется им подходящим, мне плевать.

Освобождение от практических занятий даст мне редкую возможность наблюдать за группой со стороны, не придумывая оправданий своему бездействию. И это отлично: я спокойно смогу оценить уровень сверстников, привычки наставников, критерии отбора и расстановку сил перед формированием демонстрационной группы. Если кому-нибудь придёт в голову вызвать меня на учебный бой, медицинский запрет позволял отказаться без ущерба для репутации (хотя всерьёз такого развития я не ожидал: Корбина и прежде не травили. Он не вызывал уважения как боец, зато оставался наследником старого Дома и никому не мешал).

В отличие от канонов боярки, лицей не был сборищем избалованных потомков, которые при виде ослабевшего сверстника забывают воспитание, расчёт и возможные последствия. Здесь наследники благородных Домов не разговаривали с изяществом быдловатых восьмиклассников, случайно получивших фамильные печати. Даже самый самоуверенный ученик в лицее понимал: если публично унизить Даллоса (или члена иного знатного Дома) ради развлечения — подаришь своей семье долгий разговор с Эдвином. Отец, вероятно, после одной удачной шутки унизил бы целый Дом или семью репутационно и финансово. Так что желающих поднять заднюю лапку на герб Даллосов в лицее не находилось.