Крот Курской дуги (СИ), стр. 49
- Ну положим, половина.
Прохоров опять зашевелил карандашом.
- Тогда сто пятьдесят семь, - обронил он. - И то много.
Я закрыл брошюру.
- Вот, Иван Гаврилыч. Ежели по этой книжечке будут работать - то за одно лето триста человек не убьётся. И им всем будет всё равно, чья там фамилия.
Прокудин долго молчал.
Потом взял брошюру в руки, повертел её и вдруг положил обратно очень бережно, как кладут на место чужое.
- Дозвольте? - попросил он.
- Что?
- Дозвольте я её себе на ночь возьму. Я её ещё раз почитаю, медленно.
Он читал её три ночи.
Читал при огарке, шевеля губами, и на четвёртую пришёл ко мне с брошюрой и с исписанным клочком бумаги.
- Товарищ командир отделения. Я тут вопросов набрал.
- Каких?
- Разных, - он развернул клочок. - Вот первый. Тут написано: номер третий засыпает и уплотняет грунт. А как уплотнять?
- Ладонью.
- Дык тут не написано, что ладонью! Тут написано «уплотняет». А ежели человек ногой станет?
Я взял брошюру.
Он был прав. Про ладонь там не было ни слова - я это диктовал как само собой разумеющееся, а Мишка записал как я сказал.
- Дальше, - велел я.
- Вот второй. Тут про учебное поле: «оборудуется силами части». А чем оборудуется? У нас-то коробки были, а ежели у них нету?
- Пущай из дерева выстругают.
- Дык тут не написано!
Он поднял голову.
- Товарищ командир отделения, я вот чего боюсь. Они это прочитают, поймут по-своему и сделают не так. И решат, что книжка врёт.
Я поглядел на его клочок.
Там было девять вопросов, и все девять - по делу.
- Миша.
- Я.
- Перепиши это набело и отдай мне.
- Зачем?
- Затем, что через месяц Северцев приедет, и я ему это отдам.
Прохоров помолчал.
- А он не обидится?
- Он обрадуется, - обронил я. - Он, Миша, за этим и ездит.
***
Про Крутова он сказал отдельно, уже когда мы шли обратно к машине.
- Ему объявили выговор.
Я остановился.
- За что?
- За то, что документ по инженерной части ушёл наверх по линии особого отдела, минуя командование батальона. - Капитан поправил очки. - Формально всё правильно, придраться не к чему. Формально он нарушил порядок прохождения служебной переписки.
- И что теперь?
- Ничего. Выговор в личное дело, - Северцев пожал плечами. - Он знал, на что шёл. Он мне так и сказал: один выговор дешевле, чем двадцать восемь донесений.
- А для него это много - выговор?
- Для него? - Капитан подумал. - Для него это, Ковалёв, гораздо больше, чем для вас или для меня. У нас с вами послужной список - это где были и что делали. А у него - это чем он чист.
- И теперь не чист.
- И теперь не чист, - Северцев поправил планшет. - Причём заметьте: не за трусость, не за ошибку и не за пьянство. За то, что понёс бумагу не по той линии.
Он помолчал.
- Через десять лет кто-нибудь откроет его дело, увидит выговор и не станет разбираться, за что.
- Он на меня не сердится?
- На вас? - Капитан удивился. - Ковалёв, он на вас не сердится, он вас, по-моему, коллекционирует.
- Это как?
- А вот так, как коллекционируют редкости, - обронил Северцев. - Не обижайтесь, я не в дурном смысле. У него работа такая: глядеть на людей и раскладывать по полочкам. А вы у него ни на какую полочку не ложитесь, и он это ценит больше, чем сам себе признаётся.
- Товарищ капитан, а Прохоров?
Северцев остановился.
- Что Прохоров?
- Таблицу считал он. Всю, от первой цифры до последней. И подписал внизу, своей рукой: «считал красноармеец Прохоров».
Капитан помолчал.
- Эту подпись сняли, - обронил он. - При наборе. Она в машинописи была, а в типографию ушло без неё.
- Почему?
- Потому что в печатном документе не бывает подписи красноармейца, - он поглядел в сторону. - Ковалёв, я вам сейчас скажу неприятное. Я эту подпись видел и не стал за неё воевать.
- Почему?
- Потому что я в тот день воевал за шестую страницу, - произнес Северцев. - За ту, с арифметикой. Её хотели убрать, я упёрся и отстоял. А на две драки в один день меня не хватило.
Он поглядел на меня.
- Так что выбор был: подпись мальчишки или ваше обоснование. Я выбрал обоснование.
Я молчал.
- Осуждаете?
- Нет, товарищ капитан. Я бы так же выбрал.
- Вот и я так думал, - кивнул он. - А всё равно неприятно.
Он полез в машину.
- Да, и вот ещё. Вас с первого августа - заместителем командира взвода. Приказ уже в батальоне. И сержанта дадут.
- Понял.
- Не «понял», Ковалёв. Радуйтесь, вам девятнадцать лет и вы через полтора месяца станете сержантом. У меня в отделе люди по три года ждут.
- Радуюсь, товарищ капитан.
Он поглядел на меня.
- Вижу, - обронил он сухо. - Ковалёв, вы хоть раз в жизни чему-нибудь радовались вслух?
- Радовался.
- Когда?
Я подумал.
И не вспомнил ни одного случая за два с половиной месяца.
Он уже сел, и водитель уже завёл, когда Северцев вдруг хлопнул себя по планшету.
- Стойте. Чуть не забыл.
Он вылез обратно.
- У меня к вам дело. Из-за него, собственно, и ехал, а брошюра - попутно.
Он вытащил лист.
- Двадцатого числа в полосе соседней армии, левее нас, взяли посёлок. Там в подвале водокачки нашли заряд. Схема - как под вашим хутором: приманка снаружи, основное внутри, вход завален. Правда, меньше раза в четыре.
- Сняли?
- Сняли. Двое погибли.
Он помолчал.
- А на своде подвала нашли надпись. Углём. Готическим шрифтом.
У меня похолодели руки.
- Три строки?
- Три строки, - подтвердил Северцев.
Он протянул мне лист.
- Тут перевод. Делал переводчик из разведотдела, профессиональный, не я.
Я взял.
Бумага была плотная, штабная, и текст отпечатан на машинке, аккуратно, посередине листа.
«Работа стала аккуратной.
Значит, у вас появился человек.
Передайте ему привет».
Ниже машинистка отбила отступ и напечатала: «Дата - 18 июля 1943 г. Подпись отсутствует, имеется росчерк в виде латинской буквы H».
Я стоял и держал этот лист.
Восемнадцатое июля.
Три дня назад.
Первое, что я почувствовал, было не то, чего от себя ждал.
Не страх. Не злость. Даже не любопытство.
Я почувствовал облегчение.
Потому что два месяца я его читал в одиночку. Читал по обочинам, по сурепке, по сухой земле под пальцами - и всё это время не мог никому объяснить, что там кто-то есть. Мне верили на слово: Панкратов, потому что он мне верил вообще; Северцев, потому что он сам такой; Крутов, потому что у него работа.
А теперь у меня в руках был лист машинописи, где чужой рукой было написано то же самое.
Он есть. Он существует. Он не приснился человеку, которого контузило четырнадцатого июня.
И вот на этом я себя и поймал.
Потому что обрадоваться тому, что твой противник тебя заметил, - это, если разобраться, скверная штука. Это уже не про работу.
- Ковалёв, - окликнул Северцев. - Вы чего побледнели?
- Ничего, товарищ капитан.
- Врёте.
- Вру, - согласился я.
- Ковалёв, - окликнул Северцев. - Вы понимаете, что это значит?
- Понимаю.
- Скажите вслух, я хочу услышать.
Я поглядел на лист.
- Это значит, что он прочёл нашу работу и понял, что она изменилась.
- Дальше.
- Дальше он не знает, кто я. Он знает, что кто-то есть.
- И?
- И он написал это на своде, зная, что мы найдём, - обронил я. - Стало быть, он хотел, чтоб я узнал.
Северцев кивнул.
- Именно. И вот тут я вас, Ковалёв, попрошу кое о чём.
- Слушаю.
- Не отвечайте.
Я поднял голову.
- Как это - не отвечать?
- А очень просто, - капитан поглядел на меня поверх очков. - Вам сейчас будет очень хотеться ответить. Написать что-нибудь на нашем поле, на видном месте, чтоб он прочёл. Мелом на щите, углём на стене, палкой на дороге.