Крот Курской дуги (СИ), стр. 41
А ночью садился с Прохоровым за перевёрнутый ящик, ставил между нами лампу-гильзу и диктовал.
Получилось девять страниц.
Первые две - про раздельный метод.
Почти как в июньской бумаге, только выправленное: где ошибались, что изменили, какие нормы времени вышли на деле, а не по наставлению.
Норму времени я, кстати, поставил вдвое больше настоящих.
Прохоров это заметил сразу.
- Товарищ командир отделения, а тут ошибка. Мы четыреста ставим за пять часов, а вы диктуете «не менее десяти».
- Не ошибка, Миша.
- Дык мы ж быстрее!
- Мы быстрее, - согласился я. - А тот, кто по этой бумаге работать станет, будет медленнее. Он её первый раз в руках держит, у него люди неучёные и щупов на всех нету.
Прохоров подумал.
- А ежели он и в десять не уложится?
- Тогда он напишет наверх, что норма нереальная, и её пересмотрят.
- А ежели уложится в семь?
- Тогда он решит, что он молодец, - ответил я. - И это, Миша, гораздо лучше, чем ежели он решит, что он отстающий.
Мальчишка поглядел на меня поверх очков.
- Это вы хитро, - заключил он.
- Это, Миша, не хитро. Это чтоб человека не гнали.
Третья - про формуляр. Как его вести в темноте, чем и на чём, кто ведёт, где хранится копия и почему копия должна лежать не у взводного, а в штабе батальона.
Тут Прохоров вклинился.
- Товарищ командир отделения, а почему не у взводного?
- Потому что взводного могут убить.
- Дык и штаб могут накрыть.
- Могут, - согласился я. - Только штаб один, а взводных двенадцать. Считай сам, где вероятность больше.
Он посчитал и записал.
Четвёртая страница была про обучение.
Про карьер, про учебные коробки, про то, что тридцать шесть часов в песке дают больше, чем месяц на настоящем поле, потому что в песке человек ошибается и остаётся жив.
Пятая - про хутор. Приманка снаружи, работа внутри, расчёт на наш доклад.
Про надпись на своде я не написал ни слова: Крутов запретил, и я не стал его подводить.
Шестая и седьмая - про то, что случилось девятого.
Как есть. С восемью сантиметрами, с четырьмя минутами, с тем, что старший группы прошёл полосу вчетверо быстрее нормы и объявил её чистой.
Прохоров, когда я это диктовал, положил ручку.
- Товарищ командир отделения.
- Пиши, Миша, не останавливайся.
- Так вас же под трибунал за это!
- Не под трибунал, - ответил я. - Просто перестанут читать со второй страницы. Тут другое.
- Чего другое?
- Тут, Миша, вопрос простой, - я посмотрел на лампу. - Ежели я про это не напишу, то через месяц кто-нибудь сделает так же и решит, что это с ним впервые в мире случилось. А ежели напишу - он хоть будет знать, что так бывает и что от этого умирают.
Прохоров помолчал.
Потом взял ручку и записал всё, слово в слово, ничего не смягчив.
Про восьмую страницу вышел отдельный спор.
Началось с того, что я велел Прохорову свести две таблицы рядом.
- Слева наши, справа остальные.
- Дык это ж нехорошо, - обронил он, не поднимая головы.
- Чего нехорошо?
- А то, что выходит, будто мы хвастаем. Дескать, глядите, у нас хорошо, а у соседей плохо.
Я отложил карандаш.
- Миша, а как надо?
- А надо просто наши, - объяснил он. - Вот, дескать, второе отделение сделало столько-то и потеряло столько-то. И всё. А кто захочет - сам сравнит.
- Никто не сравнит.
- Почему?
- Потому что для этого надо взять вторую цифру и поделить. А кто наверху станет делить?
Прохоров задумался.
- Дык ежели цифру рядом положить, - проговорил он медленно, - то и делить не надо. Оно само в глаза лезет.
- Вот именно.
- А ежели они обидятся?
- Кто?
- Ну, соседи. Гурьев там, третье отделение. Они ж не виноватые, они как умели, так и работали. А тут выходит, что они плохие.
Я долго молчал.
Потому что мальчишка попал в самое неудобное место, и я про это думал третью ночь.
- Миша, - обронил я наконец. - Ты Гурьева видел, когда он в карьер пришёл?
- Видел.
- Он тебе плохой?
- Не-е. Он хороший, он мне щуп чинил.
- Вот, - я придвинул к нему лист. - А в июне у него в отделении трое выбыли. Не потому, что он плохой, а потому, что порядок такой был.
- Так а зачем тогда его в таблицу?
- Затем, что без него не видно, что порядок плохой, - я постучал пальцем по бумаге. - Ежели там будет только наша колонка, то наверху решат, что мы молодцы. А ежели две - то поймут, что дело не в молодцах.
Прохоров помолчал.
- Товарищ командир отделения, а можно я тогда подпишу?
- Что подпишешь?
- Ну, что это я считал. Внизу, мелко.
- Зачем?
Он поправил очки.
- Дык чтоб на вас не думали, будто вы себе цифру подгоняли, - Прохоров поправил очки. - А я человек посторонний, я считал и считал.
Я поглядел на него.
- Подпиши, Миша.
Он подписал.
Мелко, в самом низу девятой страницы, аккуратным школьным почерком: «Считал кр-ц Прохоров М. С.»
А восьмая и девятая были цифрами.
Две таблицы, начисто, чернилами, Мишкиным школьным почерком.
Слева - второе отделение первого взвода. Двадцать первое июня по одиннадцатое июля. Установлено четыре тысячи восемьсот с чем-то, снято шестьсот с чем-то, выбыло из строя два человека: один убит, один тяжело ранен.
Справа - остальные три отделения того же взвода. Тот же срок. Установлено меньше нашего. Выбыло семнадцать.
Внизу Прохоров сам, без моей подсказки, подвёл черту и написал:
«На одного выбывшего: во 2-м отделении - 2400 установленных мин. В остальных - 190».
Я поглядел на эту строчку и понял, что дальше можно ничего не писать.
***
Перед тем как нести, я дал прочитать Панкратову.
Он читал долго - часа полтора, - сидя на ящике за кухней и близоруко отставляя листы от глаз.
На седьмой странице остановился.
- Петя.
- Слушаю.
- Ты вот тут про себя написал.
- Написал. Затем, чтоб знали, как оно бывает.
Старшина отложил лист и поглядел на меня.
- А ты понимаешь, что тебе за это будет?
- Понимаю.
- Ни хрена ты не понимаешь, - он покачал головой. - Тебе за это ничего не будет, вот в чём беда.
- Как это?
- А так, - Панкратов постучал пальцем по бумаге. - Ты думаешь, тебя за это накажут? Не накажут. Комбату это невыгодно, лейтенанту невыгодно, а наверху про тебя вообще не знают.
Он вернул мне листы.
- Тебя, Ковалёв, за это похвалят. Скажут: честный человек, сам про себя написал. И пойдут дальше.
- И что?
- И то, что ты этого не переваришь, - обронил старшина. - Ты писал, чтоб тебя наказали. А тебя погладят по головке.
Я стоял и молчал, потому что он был прав, а я до этой минуты сам себе в этом не признавался.
- Оставь как есть, - велел Панкратов, поднимаясь. - Только не жди ничего. Ни хорошего, ни плохого.
***
Зотову я принёс её тринадцатого июля, в шесть вечера.
Он читал сорок минут.
Читал в той же избе, где две недели назад сказал мне «не подпишу», и на этот раз в избе никого больше не было - ни Крутова, ни писаря.
Дошёл до восьмой страницы и остановился.
Потом взял её в обе руки и поднёс к лампе, будто хотел проверить бумагу на просвет.
- Двести девяносто? - переспросил он.
- Сто девяносто, товарищ майор.
- Сто девяносто мин на одного выбывшего.
- Так точно.
- А у тебя две тысячи четыреста.
- Так точно.
Зотов положил бумагу.
Он сидел очень прямо, положив кулаки на стол, и молчал минуты две.
- Ковалёв. Ты понимаешь, что тут написано?
- Понимаю.
- Нет, - Комбат покачал головой. - Ты не понимаешь. Тут написано, что я - я, Зотов Пётр Артемьевич, - за июнь-июль похоронил под сорок человек не потому, что война, а потому, что у меня в батальоне неправильно организованы работы.
Он поднял глаза.
- Вот что тут написано.