Крот Курской дуги (СИ), стр. 39
Он ничего не спрашивал.
Просидел так минут двадцать, потом достал кисет, свернул две самокрутки, одну прикурил, вторую протянул мне.
- Я не курю, Витя.
- Знаю. Возьми.
Я взял и держал её в пальцах, покамест она не размокла.
- Ковалёв.
- Ну.
- Ты сейчас чего думаешь?
- Ничего.
- Врёшь, - обронил Витюха спокойно. - Ты думаешь, где ты просчитался.
Я не ответил.
- Не думай нынче, - велел он. - Нынче не надо. Нынче ты себе такого надумаешь, что потом три года разгребать.
- А когда надо?
- Через день. Или через два, - он затянулся. - Я, Ковалёв, после Сашки Черных четыре дня думал, чего я не так сделал. И надумал, что я его послал. А потом узнал, что не я его посылал, а Гурьев, и я тогда в тот день вообще на кухне был.
Он выпустил дым.
- Так что ты погоди. Ты сперва узнай, как оно было, а потом уж вини.
- Я знаю, как оно было.
- Не знаешь, - Хлыстов повернулся ко мне. - Ты, может, и знаешь, а покамест не проверил. Ты завтра пойди и проверь.
- А ежели окажется, что я?
- А ежели окажется, что ты, - обронил Витюха. - Тогда тем более надо знать. Потому что тогда ты будешь знать, чего именно нельзя.
***
Отделение я собрал в тот же день, в полдень.
Собрал за землянкой, всех семерых, и стоял перед ними минут пять, не зная, с чего начать.
Они ждали.
Прокудин глядел в землю. Тагир - на меня, не мигая. Прохоров держал тетрадь и мял её углы. Ливенские - вернее, теперь уже двое ливенских, Фрол и Кузьма, - стояли плечом к плечу и переминались.
- Я вам сейчас скажу, как оно было, - начал я. - И скажу как есть, потому что вы всё равно узнаете, а от чужих узнавать хуже.
- Товарищ командир отделения, - подал голос Прокудин. - Может, не надо?
- Надо, Иван Гаврилыч.
И я рассказал.
Про счётчик в голове. Про двадцать пять минут и два ряда. Про то, что решил, будто пройду. Про девять минут вместо тридцати.
Они слушали молча.
Когда я кончил, минуту стояла тишина.
- Товарищ командир отделения, - заговорил наконец Фрол. - А зачем вы нам это?
- Затем, что вы завтра пойдёте работать. И у вас у каждого в голове когда-нибудь встанет такой же счётчик.
- И чего делать?
- Говорить вслух, - ответил я. - Ежели чувствуешь, что торопишься, скажи об этом соседу. Вслух. Соседу, а не себе.
- А ежели он тоже торопится?
- Тогда вы оба остановитесь.
Кузьма поскрёб затылок.
- Мудрёно, - обронил он. - А ежели командир велит?
- Тогда скажи командиру.
- Дык он же командир!
- Кузьма, - я поглядел на него. - Ежели бы девятого кто-нибудь из вас мне сказал: Ковалёв, ты частишь, - я бы остановился.
- Дык мы ж не видели.
- Вот и глядите теперь.
Прохоров вдруг поднял руку, как в школе.
- Товарищ командир отделения. Я в тетрадь запишу?
- Что запишешь?
- Ну вот это. Что надо вслух говорить.
Я подумал.
- Запиши, Миша.
***
Я нашёл её.
Не сразу - на следующий день, когда поле уже сняли целиком и когда по нему можно было ходить в открытую.
Я вернулся на свою полосу и прошёл её ещё раз. С щупом. Медленно.
Она стояла между третьим и четвёртым моим тычком.
Точно посередине. Деревянная, наша, майская, чуть просевшая в вязком грунте и потому лежащая на два пальца глубже, чем обычно.
Я измерил расстояние между собственными отметками - по ямкам от щупа, они были ещё видны в сырой земле.
Мерил я пальцами, потом линейкой, которую взял у Прохорова, потом ещё раз пальцами, потому что не поверил линейке.
Ямки шли парами: две рядом, потом промежуток, потом опять две.
В первой половине полосы - там, где я работал спокойно, - промежутки были ровные, в четыре пальца, и их было много.
А ближе к концу они стали шире и реже.
Я прошёл по своим ямкам от начала до конца и сосчитал.
На первых четырёх метрах я сделал тридцать восемь тычков.
На последних четырёх - двадцать один.
Ровно вдвое меньше.
И я не заметил. Ни одной секунды не заметил, что стал делать вдвое реже, - потому что каждое следующее движение отличалось от предыдущего на волосок, а волосок за волоском набралось вдвое.
Восемь сантиметров.
Я тыкал через восемь, а не через четыре пальца.
Я делал это девять минут вместо тридцати, ночью, на четвёртые сутки без сна, - и всё это время был совершенно уверен, что делаю правильно.
Никакого Хальма.
Никакой немецкой хитрости, никакого замысла, никакой ловушки на умного.
Просто человек торопился.
Я сидел на этом поле, наверное, час.
Потом пришёл Панкратов.
Он подошёл, посмотрел на ямку, на мои отметки, на щуп, лежавший рядом, - и всё понял без единого слова.
Сел рядом.
Долго молчал.
- Восемь? - обронил он наконец.
- Восемь.
- Ага.
Он достал кисет и стал сворачивать самокрутку - медленно, разглаживая бумажку на колене.
- Я тебе, Петя, сейчас скажу одну вещь, - начал он. - А ты её выслушай и не перебивай, потому что я её один раз скажу.
- Слушаю.
- Ты его убил.
Я поднял голову.
- Ты его убил, - повторил Панкратов ровно. - Не немец и не судьба. Ты. Своей рукой, восемью сантиметрами.
Он лизнул край бумажки.
- И теперь ты с этим будешь жить. Всю жизнь, сколько её тебе отпущено.
Он прикурил.
- А теперь вторую вещь слушай.
- Слушаю.
- Ты через это либо сломаешься, либо станешь такой сапёр, каких на свете нету. - Он затянулся, - третьего не дано. Я двоих таких видал.
- И что с ними стало?
- Один спился, - обронил старшина. - А второй сидит тут, с тобой рядом, и самокрутку курит.
Я повернулся к нему.
Панкратов глядел прямо перед собой, на перепаханное поле.
- В тридцать шестом, - проговорил он, - на Днепрострое. Я тогда взрывником был и людей ставил. И я поставил парня туда, куда ставить не надо было, потому что торопился и потому что мне казалось, что я всё знаю.
Он помолчал.
- Его звали Мыкола. Ему было двадцать три.
- И что вы сделали?
- Три дня пил, - обронил Панкратов. - А на четвёртый вышел на работу и завёл тетрадку. И стал в неё писать, чего делать нельзя. Я её семь лет вёл, до самой войны, и там к сорок первому году было девяносто восемь пунктов.
- Где она?
- Дома осталась, под Смоленском, - он выбросил окурок. - Вместе с домом.
Он поднялся и отряхнул колени.
- Ты, Петя, тетрадку-то заведи, - велел он. - Прямо сегодня.
- Ерофей Ильич.
- Ну?
- А как вы после Мыколы работать начали?
Панкратов постоял, глядя на поле.
- Плохо начал, - обронил он. - Первый месяц я вообще людей ставить боялся. Всё сам делал, а на них глядеть не мог. Они у меня стоят, а я сам лезу.
- И что?
- А то, что через месяц ко мне мастер подошёл. Хороший был мужик, Тимофей Палыч, царствие ему небесное. Подошёл и говорит: Ерофей, ты чего это делаешь?
- И что вы?
- А я ему: боюсь послать, - старшина усмехнулся в сторону. - А он мне - а ты не бойся послать. Ты бойся послать неготового. Это, говорит, разные страхи, и один полезный, а другой вредный.
Он поглядел на меня.
- Вот и ты гляди, чтоб у тебя правильный страх был.
- А как отличить?
- А просто, - Панкратов надел пилотку. - Ежели боишься, что человек не готов, - иди учи. А ежели боишься сам себя - иди работай, покамест не пройдёт.
Он пошёл к деревне и уже отойдя обернулся:
- И вот ещё, Петя. Ты Соловьёва не забывай. Только не так, как ты его сейчас помнишь.
- А как?
Старшина не ответил.
Он повернулся и пошёл, и я его в тот день больше не видел.
Тетрадь я завёл в тот же вечер.
Выпросил у писаря - не за сахар, а просто так, потому что писарь про Гришу уже знал и молча выдал две.
Первую страницу я озаглавил: «Чего делать нельзя».
И написал первый пункт.
«1. Нельзя решать, что ты пройдёшь быстрее, чем можешь. Даже ежели ты за месяц ни разу не ошибся. Особенно ежели за месяц ни разу не ошибся».