Крот Курской дуги (СИ), стр. 24
Прохоров открыл рот. И закрыл.
- Ох ты, - выговорил он. - А ведь верно.
***
Возвращались в четыре.
Отделение шло молча, вымотанное вусмерть, и я слышал, как у ливенских стучат черенки лопат о котелки.
У повозки стоял Панкратов.
Он не спросил ни про норму, ни про время. Он стоял и пересчитывал нас глазами, пока мы подходили, - по одному, слева направо, и губы у него шевелились.
- Восемь, - выговорил он наконец. - Все восемь.
- Четыреста поставили, Ерофей Ильич.
- Про четыреста мне комбат скажет, - старшина отвернулся и стал зачем-то поправлять на повозке брезент, хотя брезент лежал ровно. - Ты мне лучше вот чего скажи: Прокудин твой руки не сорвал? Он у меня в мае лопату за ночь тупил, я его гнал, а он всё копал.
- Не сорвал.
Он кивнул. Помолчал.
- В третьем взводе один трёхсотый, - обронил он. - Кисть.
- Кто?
- Не знаю покамест. Молодой какой-то, из майского пополнения.
Мы постояли.
- Ерофей Ильич.
- Ну?
- Я в следующую ночь так же хочу.
- Да ставь ты как хочешь, - отмахнулся старшина. - Норму дал - и молчи в тряпочку. Начальство результат любит, а способ его не касается, покамест результат есть.
Он повернулся уходить и вдруг остановился.
- Петя.
- А?
- Ты понимаешь, чего ты сделал?
- Нормальную организацию работ.
- Не-е, - Панкратов покачал головой. - Ты сделал так, что дурак не может убиться.
Он пошёл к землянке и уже от двери прибавил:
- Ты за это, между прочим, когда-нибудь орден получишь. Или под трибунал пойдёшь. У нас за такое либо то, либо это, серёдки не бывает.
Утром я проспал.
Проспал впервые за три недели - так, что меня будили втроём и добудились только тем, что вылили полкотелка воды на голову.
- Ты чего это? - перепугался Гриша. - Ты живой? Петь, ты живой?!
- Живой я, живой. Отстань.
- Дык мы тебя пять минут трясли! Витюха уж за Барсуковой хотел бежать!
Я сел и с полминуты соображал, кто я и где нахожусь.
Тело девятнадцатилетнего Петьки Ковалёва отработало ночь на четвереньках, четыреста раз наклонилось и разогнулось, и теперь отказывалось иметь со мной дело. Спина не гнулась. Пальцы не сжимались. Правое колено при попытке согнуть отзывалось так, будто в него насыпали стекла.
- Гриш.
- А?
- А у тебя чего-нибудь болит?
Он удивился.
- Не-а. С чего бы?
- Ты ж всю ночь работал.
- Дык я ж молодой, - он сказал это без малейшей насмешки, отчего сделалось совсем обидно.
Я поглядел на него.
Ему было восемнадцать. Мне по бумагам - девятнадцать.
И вот в эту минуту я впервые за три недели по-настоящему понял, что попал не только в чужое тело, но ещё и в чужой возраст, и что этот возраст мне придётся как-то отыгрывать, потому что восемнадцатилетний Гриша Соловьёв после такой ночи вскочил и побежал за кашей, а я лежал и думал, где тут ближайшая поликлиника.
Поликлиники, разумеется, не было. И мази не было, и грелки, и того, чем я в прошлой жизни спину мазал и что стоило половину аптеки.
Была Женя.
Я к ней, конечно, не пошёл.
Точнее, пошёл, но не за тем.
Она сидела на ступеньках погреба и штопала чей-то вещмешок, держа его на коленях.
- Ковалёв. Ты чего припёрся?
- Бинтов.
- Тебе третьего дня пять дала, - она воткнула иглу в мешок и потянула нитку зубами. - Пять штук, Ковалёв, а взвод у нас не один. У меня на роту семнадцать осталось, а до подвоза неделя, и ежели завтра кого привезут, я его портянкой мотать буду.
- Четыре ушли на людей. В третьем взводе двоих перевязали, у них своих не было. Пятый я порезал на метки, как ты и велела.
Она помолчала.
- Ты чего хромаешь?
- Не хромаю.
- Ковалёв, ты на левую не наступаешь. Ты на неё полшага делаешь, а на правую целый. Я такое за версту вижу, у меня глаз намётанный.
- Колено зашиб. Об ящик, когда грузились.
Женя отложила мешок и подвинулась на ступеньке.
- Садись.
- Мне некогда, у меня взвод не кормлен.
- Взвод твой без тебя пожуёт, - она похлопала по доске рядом. - Садись, я говорю. Ты, ежели колено запустишь, через месяц ползать не сможешь. А ты у нас, я слыхала, теперь начальник и всю ночь на коленях стоишь.
Я сел.
Она задрала мне штанину, поглядела, помяла - я зашипел
Барсукова вынесла приговор:
- Синяк и вода. Ничего страшного. Обвяжи потуже и не стой на нём, покамест не пройдёт.
- Как это, не стой?
- Обыкновенно, - отрезала она. - Стой на другом.
Она сунула мне два бинта и снова взялась за мешок.
- Ковалёв.
- Ну?
- Ты в следующий раз не за бинтами приходи, - обронила она, не поднимая головы. - Ты приходи так.
Я встал, доковылял до кухни, взял свою пшёнку и съел её стоя, потому что садиться было страшнее, чем стоять.
А потом мы пошли на карьер, и я стал их учить.
Но про это в другой раз.
Одно только скажу наперёд: в тот день, когда мы туда пришли впервые, со мной было восемь человек.
А через две недели через этот карьер прошло сорок два.
Глава 9
Карьер я нашёл на третий день.
Старый песчаный карьер за околицей, откуда до войны брали песок на колхозную стройкe. Метров сорок в поперечнике, с осыпавшимися бортами и с плоским утоптанным дном.
Место было идеальное: с дороги не видать, с воздуха ничего интересного, а главное - песок. В песке всё видно и всё прощается.
- Ерофей Ильич.
- Ну?
- Мне двадцать пустых коробок надо.
Панкратов перестал жевать.
- Каких коробок?
- Наших. Пэ-эм-дэ. Только пустых, без начинки и без взрывателей.
Он положил ложку.
- Ковалёв, ты хоть понимаешь, чего просишь? Это ж имущество. Мне за каждую расписываться.
- Я знаю.
- Ни хрена ты не знаешь. У нас за прошлый месяц две штуки не сошлись, так на меня такую бумагу написали, что я до сих отписываюсь. Мне их с завода везут, а не из воздуха берут.
- Ерофей Ильич.
- Ну?
- А ежели их списать как порченые?
Панкратов долго молчал, ковыряя ложкой в котелке.
- Порченые, - Панкратов поскрёб под пилоткой. - А чего с ними сталось-то?
- Дык отсырели, - я пожал плечами. - Лежали в ящике, ящик подмок. Доски разбухли, дерево повело. Такие ставить нельзя, они не сработают.
- И правда нельзя, - согласился старшина. - Это ты складно придумал.
- Я не придумал. Оно так и бывает.
- Оно бывает, - обронил он. - А у нас, между прочим, третьего дня ящик в лужу уронили, когда с повозки сгружали. Витюхин ящик, я его тогда матом крыл.
Он поднялся и понёс котелок мыть.
- Приходи вечером, - бросил через плечо. - Будет тебе двадцать коробок. Только вот что, Ковалёв: ежели кто спросит, ты их у меня не брал, а нашёл. Понял?
- Понял.
- Ни хрена ты не понял, но это неважно.
**
Первый день был позорный.
Я закопал в песке двадцать пустых коробок - по-разному, с разной глубиной, с разным грунтом сверху, - и разметил площадку колышками.
Закапывал я их часа три, и это, надо сказать, отдельное искусство, которому меня в той жизни никто не учил.
Закопать так, чтоб не нашли, - легко. Закопать так, чтоб нашли, но не сразу, - трудно. А закопать двадцать штук с нарастающей трудностью, чтоб человек шёл и постепенно упирался, - на это у меня ушёл весь запас воображения.
Первые пять я положил почти на виду: бугорок, просевшая земля, трава другого цвета. Это чтоб человек нашёл и обрадовался.
Вторые пять - поглубже и поаккуратнее.
Третьи пять - с хитростью: одну под коровьей лепёшкой, засохшей ещё с довоенных времён, одну под кустиком полыни, который я пересадил вместе с корнем, одну в старой колее от телеги.
Последние пять - так, как поставил бы я сам, ежели б всерьёз.
Потом собрал отделение.
- Значит, так. Полоса сорок метров. В ней двадцать штук. Задача: пройти и найти всё.