Крот Курской дуги (СИ), стр. 22

- Откуда родом?

Тагир подумал секунд пять.

- Далеко, - обронил он.

Больше я неделю от него ничего не слышал.

Третий - Мишка Прохоров, лет восемнадцати, из Курска, в очках с дужкой, примотанной проволокой, точно как у Северцева. Смотрел на всё сразу с ужасом и с жадным любопытством.

- Десять классов, - доложил он и покраснел, будто в чём признался.

Четвёртый, пятый и шестой - три мужика из-под Ливен: Степан, Фрол и Кузьма.

Все трое из одной деревни, все трое сорок второго года призыва, все трое до вчерашнего дня служившие в обозе.

- Кто из вас мину видел?

Молчание.

- Кто щуп в руках держал?

Молчание.

Прокудин кашлянул в кулак.

- Товарищ командир отделения, дозвольте сказать.

- Говори.

- Нам в обозе объявили так: сапёрам людей не хватает, отберите шестерых, которые покрепче. Ну и отобрали. А чего к чему - не объясняли. Старшина ихний сказал: там всё одно научат.

- Научат, - поддакнул Фрол, рыжий и востроносый. - Оно ж, поди, дело нехитрое. Копай да клади.

Я на него посмотрел.

Он даже отступил на полшага.

- Чего? - засуетился он. - Я ж по-хорошему. Я ж без всякого.

- Фрол.

- Ну?

- Ты в обозе сколько служил?

- Год без малого.

- За год у вас в обозе сколько народу убыло?

Он почесал за ухом.

- Дык... двое. Одного бомбой, ещё в сентябре. А второй заболел и помер.

- Двое за год, - повторил я. - А в этом батальоне за один июнь - сорок один.

Ливенские переглянулись.

- Сколь? - переспросил Кузьма, самый молчаливый из троих.

- Сорок один.

- Из скольких?

- Из двухсот восьмидесяти.

Стало тихо.

Прокудин пошевелил усами, посчитал что-то про себя, глядя в землю, и поднял голову.

- Товарищ командир отделения, а немец-то тут при чём?

- А немец, Иван Гаврилыч, взял из этих сорока одного одиннадцать.

- А остальных тридцать?

- Работа взяла.

Я обвёл их глазами.

Шесть человек. Средний возраст под тридцать пять. Ни единого дня подготовки. Через неделю каждый из них будет ночью, в темноте, на четвереньках, ставить в грунт вещь, которая убивает.

- Иван Гаврилыч.

- Я.

- Ты печь когда кладёшь - сколько раз проверяешь, прежде чем свод замкнуть?

Прокудин поднял брови.

- Дык это... три раза, не меньше. А то и четыре, ежели дым сложный. Печь, она обиды не прощает: раз напортачил - потом всю зиму дымить будет, и хозяин тебя всю зиму костерить.

- А ежели хозяин торопит?

- Хозяин завсегда торопит, - вздохнул печник. - Хозяин с первого дня торопит. Я на это одно отвечаю: торопить будешь - приду через год перекладывать, и уж тогда за свой счёт.

- Вот, - я кивнул. - Вот и запомните все. Тут так же. Только тут не дымит.

Фрол хотел что-то сказать и не сказал.

А Степан - тот, что стоял с краю и до сих не открывал рта, - вдруг подал голос:

- Товарищ командир отделения. А правда, что тут человек кричал на поле и до него дойти не могли?

- Правда.

- И долго кричал?

- Часа полтора. Потом перестал.

- Помер?

- Нет. Вынесли.

Степан переступил с ноги на ногу.

- Дык нам в обозе рассказывали, что не вынесли. Говорили, до утра лежал и помер, а сапёры стояли и глядели.

- Я его выносил, - обронил я. - Он живой. Его в Елец отправили. Без ноги, но живой.

Ливенские переглянулись во второй раз, уже иначе.

- Так это вы, что ль? - переспросил Кузьма.

- Я и санинструктор.

- Дык нам говорили, что там сапёр какой-то... - Фрол осёкся. - Ну, из старых. Опытный, годов сорока.

- Мне девятнадцать, - отозвался я. - И я в батальоне три недели. Я тут младше вас всех, ежели по службе считать.

Наступила пауза, которую я потом много раз вспоминал.

Потому что до этой минуты они смотрели на меня как на молодое начальство, которому не повезло и которое надо перетерпеть. А после стали смотреть иначе, и я даже объяснить не мог, в чём разница, но она была огромная.

- Ясно, - заключил Прокудин за всех. - Ну, стало быть, будем работать. Ты, Фрол, языком-то поменьше, а слушай побольше.

***

Панкратова я нашёл вечером у кухни.

Он сидел на ящике с котелком на коленях и обстоятельно ел, не спеша и вылавливая ложкой то, что погуще.

- Товарищ старшина. Мне сутки нужны.

- На что?

- Учить.

Он поставил котелок на землю.

- Нету суток.

- Ерофей Ильич.

- Нету, Петя. - Он поглядел на меня снизу вверх, без всякого выражения. - Комбат вчера в штабе армии был. Знаешь, чего ему там сказали?

- Чего?

- Что с двадцать пятого числа норма поднимается. На треть.

Я стоял и молчал.

- Ночью выходим, - прибавил старшина. - Все три взвода. Полтора километра по фронту.

- С этими?

- С этими. - Он взял котелок обратно и постучал ложкой о край. - Ты, командир отделения, давай думай. Ты у нас теперь умный, тебя приказом назначили.

Думал я до вечера.

Сидел за землянкой на перевёрнутом ящике, грыз соломину и перекладывал в голове то, что имел.

Восемь человек, из которых семеро в глаза не видели мины. Одну ночь. Метров четыреста на отделение. Норму, поднятую на треть. И полную невозможность кого бы то ни было хоть чему-нибудь обучить.

И ещё одну мысль, простую до неприличия, которую в первой жизни знал всякий, кто хоть раз командовал расчётом.

Ежели человека нельзя выучить всему - надо устроить так, чтоб ему не пришлось делать всё.

Я собрал их и посадил кружком на траву.

- Слушать сюда. Нынче ночью выходим ставить. Норма на отделение - четыреста штук.

Мишка Прохоров судорожно поправил очки.

- Четыреста...?

- Четыреста. Теперь про то, как мы это сделаем.

Я подобрал прутик и провёл на земле линию.

- Раньше как делалось? Растянулись по шнуру, и всяк сам себе: копает, ставит, засыпает, приминает, идёт дальше. Каждый делает всё.

- Ну, - подтвердил Фрол. - А как ещё-то?

- А мы так делать не будем.

Я разделил линию поперечными чёрточками.

- Работаем в четыре руки, как на кладке. Прокудин идёт первым и копает лунки. Только копает. Ничего больше руками не трогает - ни ящика, ни мины, ничего.

- Ага, - обронил Прокудин.

- За ним иду я. Ставлю. За мной идёт Соловьёв - засыпает и приминает.

- А мы? - не выдержал Прохоров.

- А ты, Миша, идёшь последним с бумагой и карандашом и считаешь.

Он захлопал глазами.

- Чего считаю?

- Всё. Сколько поставили, в каком ряду, сколько шагов от начала, где начало и где конец, какой шаг между рядами. Ты у нас грамотный, десять классов.

- А зачем?

- А затем, что через две недели по этому полю пойдут наши. И придём его снимать мы же. И вот тогда твоя бумажка будет стоить дороже, чем весь этот батальон вместе с лошадью.

Прохоров сглотнул и полез в карман за карандашом, будто прямо сейчас.

- Юсупов.

Тагир поднял голову.

- Ты таскаешь ящики. От повозки к линии и обратно. Больше ничего.

- Да, - обронил Тагир.

- Вы трое, - я повернулся к ливенским, - работаете с Прокудиным. Он копает, вы за ним подчищаете дно и держите вешки. И смотрите, как он копает. Через три ночи будете сами.

Наступила пауза.

- Товарищ командир отделения, - Прокудин потоптался и оглянулся на своих. - А выходит, что ставить будете вы один?

- Я и Соловьёв.

- Так это ж... - Он пошевелил усами. - Так это ж вы всю ночь один за всех под смертью ходить будете. Не по-людски как-то выходит.

- Наоборот, Иван Гаврилыч.

- Это как наоборот?

Я взял прутик и нарисовал на земле восемь палочек.

- Гляди. Ежели ставить будут восемь человек, из которых семеро не умеют, - сколько за ночь будет случаев, когда чьи-то неумелые руки лезут туда, куда не надо?

Прокудин посчитал глазами.

- Восемь, - определил он. - Да не по разу, а по многу разов. На каждую штуку по разу.

- На каждую штуку по разу, - подтвердил я. - Четыреста штук - это восемь человек, помноженных на... - Я махнул рукой. - Много, короче.