Сталинград (СИ), стр. 4

— Ну?

— Двор простреливается. Может, посмотреть, что там с торца?

Карасёв смерил мои двадцать лет, лицо и фамилию, которую услышал минуту назад.

— Посмотреть, — повторил он. — Красноармеец Обухов, вам приказ понятен?

— Понятен.

— Выполняйте.

Ему двадцать три, первый взвод и свежий приказ от людей, которые тоже не ходили смотреть, что там с торца.

Ладно. Приказ есть приказ, а как именно я его выполняю — это уже, к счастью, вопрос творческий.

Пошли восемь человек: Зотов, вчерашний ефрейтор, — за старшего, мы — с ним. Через двор мы честно пошли. Метров пять.

— Не туда, — я мотнул головой влево, к куче битого кирпича, за которой темнел провал. — Там ход. Быстро.

Зотов был не гордый. Зотов был живой, что в его годы и в его должности одно и то же.

— За ним, — коротко приказал он.

Ход был. Собственно, я и не сомневался: в городе, который месяц подряд ровняют с землёй, всё соединяется со всем, надо только не лениться смотреть под ноги.

Мы ползли по подвалу соседнего дома, потом по завалу, потом снова по подвалу. Полутемно, воняет известкой и мокрой золой, под руками битое стекло. Сзади сопел Митька и один раз, конечно, уронил каску, но в целом шли неплохо.

В торцевой стене был пролом. Артиллерия — она такая: сколько ни промахивайся, а дырку в доме сделаешь.

Я остановил всех и с полминуты слушал. Наверху ходили. Двое, может трое. Не таились — с чего бы им таиться, они в доме хозяева, а мы во дворе почти готовые покойники.

— Двое сзади, держите двор, — я показал Кабакову и ещё одному. — Остальные за мной. Тихо. По одному. Тебя как зовут? — спросил я у очкарика, который удивительно ловко двигался по развалинам.

Очки, господи! В Сталинграде!

— Грачёв.

— За мной вторым. Тюрин — за нами.

Никто не спросил, с какой стати команды раздаёт двадцатилетний рядовой. На войне вообще редко спрашивают, если человек говорит уверенно и по делу. Спрашивают потом, если смысл будет.

Лестница была цела наполовину, что для этого города считается роскошью. Второй этаж, коридор, три двери. Первая приоткрыта.

Тут я и остановился. Рядом стоял парень лет девятнадцати, худой, в очках, и целился взглядом в приоткрытую дверь. Войти он собирался прямо и с ходу. Желательно — распахнув её ударом ноги.

— Стой, — я взял его за плечо. — Что там, за дверью?

Он моргнул за стёклами.

— Немцы?

— Где именно?

Он помедлил с ответом. Я это оценил — большинство в такой момент не думает вообще.

— У окна, — предположил он. — Они ж стреляют. Значит, у окна.

— Один у окна, — согласился я. — А второй сидит вот тут, в метре от двери, за петлями, и ждёт, когда ты войдёшь и посмотришь на окно. Ты входишь. Смотришь туда, откуда стреляют по улице, и не ждёшь угрозы сбоку и сзади. И умираешь.

Грачёв перевёл взгляд с двери на петли, потом на меня.

— А почему он там сидит?

— Оттуда видно всех, кто входит, а его не видно никому. Запомни: в комнате опасны только углы. Стены никого не убивают.

За дверью что-то звякнуло. Времени на педагогику не осталось. Я вошёл низко, прижимаясь к косяку, чтобы петли оказались сразу передо мной. Там действительно сидел молодой немец в расстёгнутом мундире, с котелком в руках. Никакой засады — солдат устроился поближе к двери, чтобы поесть.

Он не думал о благородном ремесле штурма, и даже не успел поставить котелок. Второй — тот, что у окна — обернулся, и вот он-то был при оружии и почти успел. Хорошо, что между «почти успел» и «успел» в нашем деле лежит примерно вся человеческая жизнь.

Грачёв вошёл следом и молча, деловито двинул третьего прикладом в затылок — третьего я, каюсь, проглядел, он выходил из дальней комнаты. Грачёв не проглядел. Логично — он же в очках.

— Всё, — я перевёл дух. — Комната наша. Грачёв, ко мне.

Он подошёл, белый, с прыгающими губами.

— Смотри, — я показал на пол за дверью. — Вот тут он сидел. Метр от створа. Ты бы вошёл, посмотрел в окно и лёг вот сюда. Понял?

— Понял, — прошептал он.

— Не понял. Ты сейчас киваешь. Через час подумаешь и поймёшь. Иди к окну, встань сбоку, смотри во двор.

Он пошёл. Сбоку, а не по центру.

Уже кое-что.

Дом мы взяли за час с небольшим. Второй этаж, потом первый — первый оказался пустой, если не считать дохлой кошки и чьей-то шинели — а потом остался чердак.

Там сидел пулемётчик, и сидел он правильно: не у слухового окна, а в глубине, в темноте, стволом на люк. Единственный путь наверх — приставная лестница, а лезть по ней в люк, за которым тебя ждёт пулемёт, мне не хотелось.

Мы полежали внизу, послушали.

— Может, гранату? — предложил кто-то.

— Гранат нет, — напомнил Зотов.

— А, ну да, — расстроился боец.

Я лежал и смотрел на люк, а точнее — на потолок вокруг люка. Перекрытие в таких домах кладут по балкам, между балками — дранка и штукатурка, а сверху засыпка. Пуля винтовочная такое перекрытие проходит. Не вся и не везде, но проходит.

Пулемётчик, сидя в темноте, слышал нас превосходно. И примерно представлял, где мы стоим. Мы тоже примерно представляли, где он.

— Тюрин, — я показал на дальний угол коридора. — Встань туда и ори.

Тюрин глянул на меня и почему-то отказался:

— Не могу.

Внутренне чертыхнувшись — навыки есть, полномочий нет, — я выбрал другого «добровольца»:

— Митька.

— Я! — обрадовался рыжий.

— Иди туда и ори. Что хочешь ори. Ругайся, зови, лезь на лестницу — только целиком не залезай и бетоном прикрывайся.

— А если он по-русски не понимает?

— Про мать поймёт. Тут переводчик не нужен.

Митька просиял так, будто его отправили на именины. Добравшись до дальнего конца коридора, он принялся с чувством и очень громко объяснять немецкому солдату, что тот сейчас будет делать и с кем, а мы с Тюриным и Грачёвым стояли под другой частью перекрытия и слушали.

Или пулемётчик знал особо важные русские слова, или ему хватило тона. Наверху скрипнуло. Потом ещё раз. Он повернулся на голос и подтянулся к люку: орущий враг якобы лез на лестницу, а там его можно взять.

Скрип шёл строго над нами. Я показал пальцем в потолок и поднял ствол. Мы выстрелили втроём почти одновременно. Штукатурка посыпалась вниз крупной сухой крошкой, засыпало глаза, я успел подумать, что портянки уже не важны — теперь у меня за шиворотом стройматериалов на половинку дачи.

Наверху что-то тяжело село. Потом по потолку медленно поползло тёмное пятно.

— Митька, хватит! — крикнул я. — Он тебя больше не слушает.

Пулемёт мы забрали. Немецкий MG, и к нему полторы ленты — теперь у нашего взвода появился серьёзный аргумент. Грачёв стоял и смотрел на дырки в потолке. Потом поднял очки на лоб и потёр глаза от штукатурки.

— А как вы поняли, что он подойдёт?

Не «вы» — оговорился. Мы с ним одного, вообще-то, возраста. Я отметил и оговорку, и вопрос.

— Никак. Предположил. Он сидел лицом на люк и не мог не проверить, кто орёт.

— А если бы не подошёл?

— Тогда мы бы сидели внизу до темноты и ждали журчания ручейка — человек не ссать не может. Грачёв, запомни главное, — говоря ему, я обращался ко всем. — В доме половина работы делается ушами, а не глазами. Он нас слышал. Мы его слышали. Кто первый поверил в то, что услышал самое важное, тот и проиграл.

Грачёв похлопал себя по карманам в поисках карандаша. Карандаша не было.

Зотов потерял одного — парня из пополнения, фамилию которого я не успел узнать и уже не узнаю. Ему прострелили горло на лестнице, когда всё, казалось бы, кончилось. В этом городе всё кончается по три раза.

Карасёв пришёл, когда мы закрепились. Прошёл по этажу, задержался у трёх убитых немцев в первой комнате, потом у пулемёта, оглядел нас. Лицо у него было сложное.

— Через двор не пошли, — заметил он.

— Не пошли, товарищ лейтенант, — доложил Зотов. — Через торец получилось.

— Кто нашёл торец?

Зотов выдержал паузу: отвечать неохота, но и врать не буду.