В джунглях Юкатана (СИ), стр. 35

Кан Эк и Пончо первыми скользнули внутрь, чтобы проверить, не занято ли убежище. Вскоре оттуда послышалось шипение и возня. Через минуту они вытащили наружу пару крупных игуан, которые, недовольно вращая глазами, тут же уползли в заросли. Ещё одну змею, свернувшуюся в углу, пришлось добить ножом, мясо её всё равно никто не стал бы есть, но место нужно расчистить. Кроме семейства игуан, змей и кучи засохшего дерьма больше мы ничего не обнаружили, что радовало.

Я подал команду, и люди, измученные долгим переходом, разбрелись по пещере, снимая с плеч тяжёлые рюкзаки и винтовки. Места в ней оказалось только лишь на то, чтобы отдыхать сидя.

Пончо разжёг небольшой костёр прямо у входа, так, чтобы дым вытягивало наружу, а не внутрь пещеры. Вскоре пламя весело затрещало, освещая неровные каменные стены и разгоняя сырой холод, скопившийся в углублении за долгие годы.

— Отдыхайте, — скомандовал я, усаживаясь на плоский камень у огня. — Кан Эк, ты с Пончо раздобудьте что-нибудь к ужину. Без мяса мы долго не продержимся.

Они кивнули и бесшумно скрылись в медленно наступавших сумерках. Остальные принялись чистить оружие, перебирать патроны, перевязывать ссадины и укусы.

Вернулись они быстро, меньше, чем через час. Пончо нёс застреленного пекари — небольшого дикого кабана с тёмной щетиной и тупым рылом. Тушу тут же выпотрошили, и кровь капала на землю, смешиваясь с пылью.

— Хорошая добыча, — заметил я.

— Сам вышел на тропу, — ответил Кан Эк. — Хоть и не сезон, но мяса хватит на всех.

Пончо принялся разделывать тушу, ловко орудуя ножом. Крупные куски мяса нанизали на прутья и принялись жарить над углями. Запах жареного пекари разнёсся по пещере, и у всех, даже у самых уставших, проснулся аппетит.

Я тем временем вышел наружу, оглядываясь на спускающиеся сумерки. О том, что нас могут обнаружить местные, я не думал. Даже если кто и почувствует запах дыма, то подумает, что это лесорубы или дружественно настроенные индейцы.

Где-то вдалеке, за полосой вырубки, ухала ночная птица. В ответ ей вторила другая. Джунгли жили своей жизнью, не обращая внимания на маленький отряд, забившийся в каменное укрытие.

Сегодня мы заслужили этот отдых. Впереди ждал новый день, а с ним и новые опасности. Но сейчас, у костра, под мерный треск углей, можно было позволить себе расслабиться.

Мясо подрумянилось, и Пончо, отрезав самый сочный кусок, протянул его мне на широком листе.

— Ешьте, сеньор, — сказал он, — набирайтесь сил.

Я взял мясо, кивнул и, откусив горячий кусок, почувствовал, как тепло разливается по телу, успокаивая уставшие мышцы.

— Завтра выступаем на рассвете, — сказал я, обращаясь к отряду. — Сейчас всем отдыхать.

Люди зашевелились, устраиваясь поудобнее. Кто-то уже засыпал, кто-то ещё жевал, глядя на огонь. Я остался сидеть у входа, всматриваясь в темноту, и думал о том, что ждёт нас впереди. Но эти мысли бродили в голове лишь фоном, оттеняя главную цель, которую я должен достичь. Глядя на огонь, я на некоторое время забылся и, можно сказать, размяк, вспомнив свою прошлую жизнь.

Вспомнил родителей, семью, друзей и, конечно же, врагов, благодаря которым оказался здесь. Благодарить ли врагов за это? Отнюдь. Вот чего я не буду делать никогда, так это благодарить тех, кто делает мне плохо. Не дождётесь!!! Ярость и гнев на время вспыхнули во мне, запылав внутренним огнём даже сильнее, чем пламя костра.

Некоторое время я ничего не ощущал, пребывая в безвременье, когда неожиданно услышал внутренним слухом знакомый скрежещущий звук, и почти сразу понял, кто это пожаловал ко мне в гости.

— Ты в гневе, путешественник? — голос Кукулькана прозвучал в голове, как шорох древних крыльев.

— Да, — коротко ответил я, приходя в себя.

— О да! Ты в настоящем гневе и ярости. У тебя сильные эмоции — такие, что даже я смог уловить из своего последнего прибежища. Завидую тебе: так сильно ненавидеть способен не каждый.

— Нечему тут завидовать, — я покачал головой, чувствуя, как внутри всё ещё клокочет злоба. — Я бы хотел любить и наслаждаться жизнью, а не бегать сейчас по колено в иле, как в мангровых зарослях, или сидеть здесь, у костра в сельве, переваривая недожаренное кабанье мясо.

— Ну, ты сам выбрал себе эту судьбу, — в голосе Кукулькана послышалась усмешка. — Мог бы сидеть в своей асьенде Чоколь, ковыряться в носу пальцем и делать детишек с очередной индейской красоткой. Вкус у тебя есть, желание тоже.

— Желание скорее было, чем есть, — признался я, поморщившись. — После того зелёного ада, что мы прошли, как-то не до женщин.

— Эх, человек, всё вернётся. Я вижу, что тебе не по душе местные женщины. Ты грезишь о тех, что остались в твоей прошлой жизни. Однако и здесь есть не менее достойные, а может, и лучше.

Кукулькан замолчал на мгновение, и в тишине ночи я услышал, как потрескивают угли.

— У вождя ишканхи есть младший брат, — продолжал бог. — Он попал в плен вместе с семьёй. У него подрастает дочь. Ей исполнилось всего пятнадцать лет. Тебе — девятнадцать. Она ещё не расцвела, но когда ей станет семнадцать, она по-настоящему распустится и станет радовать взор любого мужчины. Для закрепления твоей власти тебе нужна достойная жена. И по твоему сердцу: красивая и умная. В ней будет всё, если ты вызволишь её из плена и спасёшь. Иначе её судьба окажется печальна и продлится недолго.

— Ты так уверен в этом? Во всём этом? — невольно опешил я от подобного предложения.

— Да, уверен.

— Для закрепления возможной власти мне нужно жениться на представительнице мексиканской знати, — возразил я не очень уверенно.

— Да, это так, путешественник. Но ты не сможешь опираться на неё, даже если женишься на самой богатой аристократке из местных семейств. Для того, чтобы ты стал вождём, каудильо, как говорят испанцы, ты должен стоять во главе двух вещей. Церкви, то есть моего культа, во главе людей, объединённых с тобой одной верой и кровью. Мой культ сделает тебя верховным жрецом, тайным, правда, но всё равно. А жена-индианка поставит тебя во главе всех индейцев, которых ты объединишь моим культом.

— Я не пойду против церкви, — твёрдо сказал я. — А твой культ противоречит ей и является язычеством, с которым она борется.

В ответ на мои слова послышался знакомый скрежещущий звук, только с издевательскими интонациями, обозначавший смех ментального существа.

— Ты, путешественник, думаешь, что всё так просто? Церковь уже не та. Да и нынешние вызовы, которые бросает ей само время, намного опаснее для неё, чем какой-то там культ Кукулькана. Они знают, что ты им не опасен, и сделают тебя проводником своей воли, если ты окажешь им многие услуги. И даже когда узнают о том, что ты связан с моим культом, это не оттолкнёт их от тебя. Я чую, что будущее готовит такие испытания и им, и тебе, что они закроют глаза на всё, лишь бы ты оказался на их стороне.

— Пусть так, — я задумался, глядя на тлеющие угли, — но мне придётся воевать, а индейцы могут стать лишь солдатами, и только немногие из них — офицерами. А мне нужны настоящие боевые офицеры, хорошо знакомые с техникой и умеющие воевать.

— Никто, путешественник, не запрещает тебе набирать офицеров, откуда угодно, в том числе и из-за океана. Наоборот, это окажется даже лучше. Подумай об этом.

Голос Кукулькана стал тише, словно угасающий ветер.

— А сейчас мои силы тают, и я вынужден уйти.

— Постой, Кукулькан, — я подался вперёд, будто мог удержать его. — Скажи мне имя вождя и его дочери?

— Имя вождя тебе скажет верховный вождь ишканхи, — донеслось до меня уже издалека. — А дочь его зовут Ишчель. Мне пора.

Последние слова растаяли, как дым над костром. Тишина сгустилась, и только треск углей напоминал, что я не один.

Я сидел неподвижно, глядя на огонь. Ишчель. Пятнадцать лет. Дочь пленника. И судьба, которую можно изменить, если успеть.

— Ишчель, — прошептал я одними губами, пробуя имя на вкус. Оно звучало как шёпот джунглей, как плеск воды в сеноте, как далёкий крик ночной птицы.