В джунглях Юкатана (СИ), стр. 31

Настоятельница жестом пригласила его сесть и заговорила первой. Голос её оказался негромким, но очень чётким и чистым, каким говорят люди, привыкшие, чтобы их слушали с первого раза.

— Итак, сеньор Ганадо, вы хотели бы поместить к нам свою дочь. С какой целью, позвольте узнать?

— Я хотел бы дать ей образование и на время укрыть от жестокого мира, — ответил Ганадо, чувствуя, как под её взглядом его обычная адвокатская самоуверенность куда-то испаряется.

— Что же, это достойное решение настоящего отца. Она ведь вам родная?

— Да, то есть, нет. Не могу лгать перед образом Девы Марии, — Ганадо перекрестился, глядя на распятие в углу. — Это моя родная дочь, но она незаконнорождённая.

— Что же, люди подвластны сиюминутным слабостям, — настоятельница не осудила, не упрекнула, только констатировала факт, — и за грехи отцов всегда расплачиваются дети.

— Прошу вас, донья…

— Не о том вы меня просите, — перебила она, но мягко. — Я принимаю вашу просьбу о девочке. Но у вас, как я слышала, есть и уже довольно взрослая дочь, которую вы родили в законном браке?

Ганадо вздрогнул. Откуда она знает? Впрочем, церковь знает всё.

— Да, есть, — признал он. — Ей исполнилось шестнадцать лет, и я…

— И вы? — настоятельница приподняла бровь, вопросительно глядя на него.

— Тоже хочу решить её судьбу, но с иной целью, — выпалил Ганадо. — Она получила довольно неплохое образование, но я хотел бы на время укрыть её в стенах вашей обители в связи с тяжёлыми обстоятельствами, что могут случиться со мной в последнее время.

— Понимаю вас, — настоятельница кивнула, и золотой медальон на её груди тускло блеснул. — За этими стенами укрывались многие девушки и женщины, спасаясь от различных невзгод и перипетий тяжёлой судьбы родителей, которые, стремясь оградить своё чадо, скрывали его здесь. Кто-то принял монашеский постриг и навсегда оставался в этих стенах, а кто-то покидал их, как только появлялась малейшая возможность. Какую судьбу прочите вы своей законнорождённой дочери?

— Временное укрытие, — поспешно ответил Ганадо. — Может, на пару лет, может, чуть больше, пока не закончатся различные дела вокруг меня.

Настоятельница замолчала. Она подошла к окну, и Ганадо снова увидел её прямой, неподвижный силуэт на фоне угасающего дня. Где-то в саду запела птица, и её пение показалось ему насмешкой.

— Я могу принять обеих ваших дочерей, сеньор Ганадо, — наконец произнесла она, не оборачиваясь. — Младшую — на воспитание, старшую, чтобы она нашла в нашей обители себе убежище. Они окажутся здесь в полной безопасности. Их накормят, оденут, научат читать, младшую я имею в виду, и молиться. Никто и никогда не узнает, кто их отец, если вы того пожелаете.

Ганадо почувствовал, как гора свалилась с плеч, но облегчение оказалось недолгим.

— Однако, — настоятельница обернулась, и в её глазах, холодных и твёрдых, как обсидиан, Ганадо прочитал нечто большее, чем просто благотворительность, — я должна быть уверена, что моя помощь не окажется напрасной. Святая Клара не примет детей человека, который завтра предаст тех, кто ему доверяет.

— Я… я не понимаю, — пролепетал Ганадо, хотя понимал всё слишком хорошо.

— Вы работаете на американца, сеньор Ганадо, на мистера Эванса, — настоятельница произнесла это как нечто само собой разумеющееся. — Церковь знает о его планах на Юкатане. Знает о его попытках отнять землю у дона Эрнесто де ла Барра. И знает, что вы — один из его главных помощников.

Ганадо побледнел. Его лицо, и без того бледное, стало пепельно-серым.

— Я… я всего лишь адвокат, — выдавил он. — Я выполняю свою работу.

— Вот и продолжайте её выполнять, — голос настоятельницы стал тише, но ещё более весомым, — но если вы хотите, чтобы ваши дочери оказались в полной безопасности, то начнете помогать церкви. Вы станете нашими глазами и ушами в стане врага. Вы будете передавать, о нет! Разумеется, не мне, я укажу, кому надо рассказывать. Так вот, вы будете передавать всё, что узнаете о планах Эванса, о его сделках, о людях, которые на него работают. Вы сделаете копии всех документов, что хранятся в вашей конторе, и передадите их церкви.

Ганадо открыл было рот, чтобы возразить, но настоятельница подняла руку.

— Не спешите отказываться, сеньор Ганадо. Подумайте о ваших дочерях. Они окажутся здесь, под нашей защитой. Если вы согласитесь, они станут жить в почёте и достатке. Вы будете получать известия о них и сможете навещать их в определённые дни. А если откажетесь… — она сделала паузу, и в тишине комнаты стало слышно, как тикают старые часы на стене, — если откажетесь, я не смогу поручиться за их безопасность. Мир наш жесток, все мы в нём словно слабые огоньки мечущегося по волнам Великого океана кораблика. Вы сами сказали, что у вас возможны тяжёлые обстоятельства, в результате которых вы не сможете защитить свою семью. В мире, где у вас так много врагов. А мы, церковь, всегда сможем, и горе тому, кто попытается это оспорить!

Ганадо сидел, сжавшись в комок. Он знал, что это не пустые угрозы. У церкви в Мериде длинные руки, и она умела ждать, тем более, он знал, что у него есть враги, и не только пресловутый идальго де ла Барра, он уже успел испортить жизнь ещё и очень многим почтенным мужам. Такова плата за работу на американца.

— Что… что от меня требуется? — спросил он наконец, и голос его звучал так, будто он подписывает себе смертный приговор.

— Для начала, сеньор Ганадо, вы расскажете мне всё, что знаете о делах мистера Эванса. О его землях, о его планах, о людях, которые на него работают. Вы передадите человеку, который к вам придёт от меня, копии всех документов, что хранятся в вашей конторе. И вы будете информировать нас о каждом шаге, который мистер Эванс предпримет на Юкатане. Вы станете нашими глазами и ушами.

Настоятельница снова повернулась к окну, давая собеседнику время осознать услышанное.

— И ещё одно, — добавила она, не оборачиваясь, — пожертвование на нужды обители. Пятьсот песо. Считайте это платой за содержание ваших дочерей на всё время их пребывания здесь. Если вдруг с вами что-то случится, что возможно, если ваши опасения не беспочвенны, то церковь возьмёт на себя все расходы на содержание обоих ваших дочерей до их совершеннолетия и принятия ими решения о своей дальнейшей судьбе. Это я вам могу обещать со всей ответственностью!

Ганадо молчал. Мысли его заметались. Эванс, конечно, человек опасный, но церковь ещё опаснее, и он выбрал меньшее из зол.

— Я согласен, — прошептал он.

Настоятельница обернулась, и на её строгом лице впервые за весь разговор мелькнуло подобие улыбки.

— Вот и прекрасно, сеньор Ганадо, — она подошла к столу, взяла серебряный колокольчик и позвонила. — Через три дня к вам придёт наш человек и представится доном Хуаресом, он скажет одну фразу, по которой вы поймёте, что он от нас. Он скажет вам: «Вечная борьба между светом и тьмой». А вы ответите ему: «Всё в руках Божьих!» И помните: от вашего выбора зависит не только ваша судьба, но и судьба ваших дочерей. Ступайте с Богом.

Ганадо встал, шатаясь, поклонился и вышел. В коридоре его снова подхватила безмолвная служанка и вывела во двор, где журчал фонтан, и пахло розами. Но сейчас этот райский уголок казался ему совсем не тем местом, каким он его увидел час назад.

Глава 12

Джунгли зовут

Наш отряд из четырнадцати человек, включая и меня, с неимоверным трудом продирался сквозь джунгли. За несколько дней мы забрались в такие дебри, где, казалось, сама земля пыталась нас поглотить. Я всерьёз опасался, что половина моих людей, да и я сам, станем жертвами не столько индейских пуль и стрел, сколько нападения хищников, ядовитых насекомых или змей. Каждый шаг давался с боем: лианы цеплялись за одежду, корни норовили вывернуть лодыжку, а над головой то и дело пролетали какие-то твари, издавая жуткие крики.

И всё же нам пока везло. Может, нас защищал Кукулькан, может, всё дело в банальной удаче и осторожности. Осторожности я научился давно, ещё на разминировании в прошлой жизни, а вот остальных приходилось постоянно одёргивать, чтобы они не встряли в неприятности. Педро, шагавший следом, то и дело сплёвывал сквозь зубы, ругая эту проклятую сельву, а молчаливый Кан Эк, как всегда, вёл нас вперёд, не обращая внимания на усталость. Пончо же, как мой верный телохранитель, шагал рядом со мной, что-то постоянно бормоча себе под нос, но так тихо, что я не разбирал слов.