В джунглях Юкатана (СИ), стр. 29

— Неужели ты думаешь, что если помогать твоему племяннику по чуть-чуть, то он достигнет невиданных высот и поможет справиться тебе с конкурентами?

Дон Альберто сидел напротив, опустив голову. Он мял в руках край сюртука, и на лбу его выступила испарина, не столько от духоты, сколько от тяжести разговора.

— Падре, я не всесилен, — ответил он глухо, — и вы сами видите, что Эрнесто ещё слишком молод. По этой причине ему не хотят помогать даже мои ближайшие соратники. Они прислали ему в отряд каких-то полубандитов, которые все погибли в джунглях. Никто из них не вернулся, и в этом они обвиняют моего же племянника, хотя я знаю их десятника Гомеса. Тот ещё каналья. Я бы его сам пристрелил, если воля на то была.

— Так воля твоя и свершилась, — падре Антонио усмехнулся, и в этой усмешке сквозила не то насмешка, не то одобрение. — Благодаря твоему же племяннику, Альберто. А ты делай выводы. Делай, пока не поздно. Не за горами усиление противостояния между крупными землевладельцами. Твой племянник слишком мелок для них, а вот ты, Альберто, очень лакомая цель. Боюсь, что ты не удержишься у власти в течение трёх лет. Тебя сместят. Что ты тогда станешь делать? Выращивать скот и сизаль?

— Да, почему бы и нет? — дон Альберто поднял голову, и в его глазах мелькнул вызов.

— Это твоё дело, Альберто, чем тебе заниматься в отставке, — падре Антонио поднялся, прошёлся по келье, заложив руки за спину. Сутана его мягко зашуршала по каменным плитам. — Но боюсь, что американцы прочно вцепились в нашу землю и уже не отстанут. Им нужен сизаль для своей промышленности. Много сизаля. Сейчас местные асьендадос продают его по пять центов за фунт, а скупщики — за девять. Но Эванс не зря суёт сюда свой длинный и тощий нос. Он чует, что здесь пахнет большими деньгами, и это чую и я.

Настоятель остановился у окна, за которым сгущались сумерки. Голос его стал тише, но в нём появилась та особенная, исповедальная интонация, которую дон Альберто слышал не часто.

— Да простит меня Хесус Кристо, — продолжал падре, — я сам сын крупного землевладельца и с юных лет впитал это чутьё. Но сам факт… Мы пока мало производим сизаля, отдавая предпочтение скоту, кукурузе, овощам и какао. Но неизвестно, что ждет дальше, и твой Эрнесто это понимает. Я вижу по его глазам. Вижу.

— Да, Эрнесто меня до сих пор удивляет, — признал дон Альберто, и в его голосе впервые прозвучала нотка гордости. — Но я не хочу делать на него ставку. Его жизнь может оборваться в любой момент.

— Ну и сделай так, чтобы она не оборвалась, Альберто! — Падре Антонио резко обернулся, и в его глазах блеснул тот самый огонь. — Не жди, что всё само рассосётся!

— А что я могу сделать? — дон Альберто развёл руками. — Он опять убил очередного убийцу, выудил у него какой-то компромат на Эванса, и вновь скрылся в этих грёбаных джунглях.

— Не ругайся в стенах божьего дома, — одёрнул его падре. — А то будешь отслуживать мессу каждый день.

— Простите, падре! — дон Альберто виновато опустил голову. — Забылся. Кстати, я узнал, что Эрнесто допросил того самого журналиста, Фрэнка Лесли. Выведал у него многое, а потом отпустил. Журналист уехал в Кампече и, кажется, связался с Эвансом.

Падре Антонио поднял бровь, и в его глазах мелькнул интерес.

— Вот как? И откуда у тебя такие сведения?

— Есть у меня люди в его окружении, — дон Альберто позволил себе лёгкую усмешку. — Они и доложили. Не всё, конечно, но основное.

— Понятно, — падре Антонио задумался. — А ты сам с ним говорил? Он рассказывал тебе этот случай?

— Он не был у меня, — дон Альберто покачал головой, — не заехал почему-то.

— Гм, зато он посетил монастырь, и по его наводке я принял меры к адвокату Ганадо. И хоть результата это особого не принесло, но первый заброс сделан. Будет и второй, и третий, пока рыбка не запутается в сетях.

Дон Альберто поднял голову, и в его глазах мелькнуло удивление, а вслед за ним понимание.

— Да, — тихо сказал он, — апостол Пётр многому научил церковь. Он был рыбаком. И Господь призвал его быть ловцом людей. Терпеливым, настойчивым, умеющим ждать и снова забрасывать сети, даже если они возвращаются пустыми. А когда нужно, то и покаяться, если ошибся. Пётр трижды отрекался, но был прощён. И вы, падре, боитесь ошибиться. Боитесь бездействовать.

— Не богохульствуй, Альберто! — громко и резко сказал падре Антонио, и его голос эхом отразился от каменных стен кельи.

— Я не богохульствую, — дон Альберто выдержал его взгляд, хотя в голосе чувствовалась дрожь. — Я говорю, как есть, падре. Ты сам учил меня, что страх — это отсутствие веры. А я вижу, что ты боишься. Боишься за Эрнесто, боишься за церковь, боишься, что всё пойдёт не так, как ты задумал.

— Будешь так вести себя, Альберто, — падре Антонио поднялся из кресла, и его сутана заметалась по полу, — отлучу от церкви. И не поможет тебе тогда никто. Ни твои связи, ни твои деньги, ни сам Эрнесто. Не забывайся, с кем говоришь.

Дон Альберто опустил голову.

— Виноват, падре, виноват.

Настоятель стоял над ним, и в его глазах горел тот самый огонь, который когда-то вёл первых миссионеров через эти земли. Дон Альберто опустил голову, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Виноват, падре, виноват, — прошептал он.

— То-то, — падре Антонио смягчился, откинулся в кресле, и некоторое время молча перебирал янтарные чётки. Потом заговорил снова, но уже спокойнее, как учитель, который объясняет ученику прописные истины. — А теперь слушай. Нужно искать единомышленников. Искать и привлекать на свою сторону. Эрнесто нужны люди. Он станет проводником нашей воли и воли Господа. Его мечом и гневом.

— А ему мы скажем об этом? — осторожно спросил дон Альберто.

— Ему⁈ — падре Антонио задумался, глядя на образ Богоматери, висевший в углу. — Эрнесто мы не станем пока об этом говорить. У него есть то, чего нет у многих. Не только удача. У него есть вера. Не в Бога даже — вера в себя. И это сильнее, чем любая молитва. Пусть думает, что всё идёт по воле Божьей.

— Вы так думаете, падре? — дон Альберто поднял глаза, и в них читалась надежда, смешанная с тревогой.

— Я знаю, — ответил настоятель, и в голосе его прозвучала та уверенность, которая не оставляла места сомнениям. — Я видел таких. Они либо погибают молодыми, либо меняют мир. Посмотрим, к какому типу относится твой племянник.

Он помолчал, потом добавил, глядя куда-то в темноту за окном.

— А пока… пока начнем готовиться. Война не закончится завтра, и не закончится послезавтра. Но когда она закончится, мы должны оказаться там, где будут приниматься решения. Не на обочине, Альберто, а у власти, или рядом с ней.

Дон Альберто кивнул, поднялся и, поклонившись, направился к выходу. У двери он обернулся.

— А если Эрнесто не захочет стать мечом? Если он выберет свой путь?

Падре Антонио усмехнулся, невесело, но и без горечи.

— Тогда, Альберто, мы ошибёмся в нём, и станем искать другого. Но я в это не верю. Ступай с Богом!

За окном окончательно стемнело. В монастырском дворе заухала сова, и её крик эхом разнёсся под сводами галерей. Дон Альберто поднялся, собираясь уходить, но падре Антонио жестом остановил его.

— Погоди. Ещё одно. Передай Эрнесто, чтобы был осторожен. Ганадо — это только вершина айсберга. У Эванса есть друзья и в Мехико. Я кое-что разузнал. Если он привлечёт их, то твоему племяннику придётся туго.

— Что вы предлагаете?

— Пока ничего. Пусть воюет. Пусть добывает славу. А мы… мы подготовим почву. Когда он вернётся, он должен быть готов к большой игре. Не только с индейцами. С теми, кто сидит в президентском дворце тоже, но это уже совсем другая история.

Дон Альберто перекрестился, поклонился и вышел, дверь за ним закрылась, и стало тихо. Падре Антонио остался один, глядя на образ Богоматери, он долго ещё перебирал чётки, шевеля губами в беззвучной молитве. Война только начиналась. И в этой войне каждому отводилась своя роль. Его роль — ждать и наставлять. Роль Эрнесто — сражаться. А роль дона Альберто — не мешать и вовремя подать руку помощи, даже тогда, когда в этом нет нужды. Тишина в келье сгущалась, и только где-то в глубине монастыря слышалось ровное пение монахов, творящих вечернюю молитву.