В джунглях Юкатана (СИ), стр. 22

Я подошёл к окну, взглянул на заходящее солнце. М-да, Эванс не унимается. Даже после всего, что случилось, даже после того, как его журналист и наёмник провалили задание, он продолжает давить. Но теперь я знал о нём достаточно, чтобы понимать: он не отступится. И значит, мне нужно готовиться к новой схватке.

— Рико, — сказал я, оборачиваясь, — если эти люди придут снова, скажи им, что дон Эрнесто де ла Барра не продаёт свою землю. Ни по какой цене. И если они ещё раз появятся на моей земле, я прикажу стрелять.

— Слушаюсь, сеньор, — Рико поклонился и вышел.

Я остался один. В голове крутились мысли об Эвансе, о Ганадо, о том, что сказал падре Антонио. Война, звание, земли — всё сплелось в тугой узел, который нужно распутать. Но сейчас, после долгой дороги, я мог позволить себе только лишь отдых. Завтра ждут новые заботы. А пока — спать.

Однако заснуть мне удалось нескоро. В дверь кто-то поскрёбся, и этим кем- то оказалась очередная индейская девушка, присланная тем самым Рико. Сначала я хотел отослать её, просто не доверял, не хотел лишних глаз и ушей в своих покоях. Но природа взяла своё. Девушка оказалась симпатичной, да и после всего, что я пережил в джунглях, после крови, грязи, лишений и постоянного напряжения, тело требовало простого человеческого тепла.

Я сдался, хоть и понимал, что с одной стороны — это глупо, а с другой — отсылать девушку обратно тоже не менее глупо. Ещё подумают что- то нехорошее про меня. А в асьенде, где каждый слух разлетается быстрее, чем пуля, лишние разговоры ни к чему.

Девушка оказалась молодой, лет семнадцати, с длинными чёрными волосами и глазами, которые в темноте казались бездонными. Звали её Исабель, и она не проронила ни слова, пока я не спросил сам. Только смотрела настороженно, как дикая кошка, которую поймали и принесли в дом. Но потом, когда мы остались одни, напряжение ушло, и она улыбнулась — робко, неуверенно, но искренне.

Мы стояли так несколько мгновений, а потом она сама сделала шаг вперёд, положила ладонь мне на грудь, провела по шраму, который виднелся из-под ворота рубахи. Палец её скользнул по неровной коже, и она прошептала.

— Больно было?

— Было, — ответил я. — Теперь уже не больно.

Она подняла на меня глаза, и я увидел в них не только страх, но и сочувствие. В этом мире, где каждый думал только о себе, она жалела меня. Странное чувство.

Я осторожно снял с неё платок, и она не сопротивлялась. Под грубой тканью оказалось тонкое тело, смуглая кожа, гладкая, как речная галька. Я провёл пальцами по её плечу, по шее, чувствуя, как бьётся под кожей жилка. Она вздохнула, прикрыла глаза и прижалась щекой к моей ладони.

— Тёплый, — прошептала она.

— Иди сюда, — сказал я, обнимая её.

Она уткнулась лицом мне в грудь, и я почувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается. Сначала она была напряжена, как струна, но потом расслабилась, доверилась. Я опустил руку ниже, обхватил её талию, притянул ближе. Она не отстранилась.

Потом всё случилось само собой. Свеча догорала, отбрасывая на стены пляшущие тени, а мы двигались в такт её мерцанию. Исабель оказалась не такой робкой, как я подумал сначала, брала инициативу, когда я замедлялся, шептала что- то на своём языке, что я не понимал, но чувствовал. Её пальцы скользили по моей спине, находили шрамы, которые я сам ещё не успел разглядеть, и каждый раз она замирала на мгновение, словно прося прощения за боль, которую причиняли мне другие.

Когда всё кончилось, она лежала рядом, тяжело дыша, и я смотрел на её лицо, освещённое последними отблесками свечи. На щеках её ещё горел румянец, губы были приоткрыты, и она улыбалась спокойно, удовлетворённо, как кошка, которая наелась тёплого молока.

Потом засмеялась, прижалась ко мне, и мы лежали так ещё долго, пока свеча не погасла совсем. В темноте я чувствовал её дыхание, тепло её тела, и все мысли о войне, об Эвансе, о деньгах и званиях отступили куда- то далеко, в другой мир.

Потом она всё же ушла. Я дал ей серебряное кольцо, которое нашёл в старом комоде — недорогое, но красивое, с голубым камнем. Она надела его на палец, посмотрела на свет, и в темноте её глаза блеснули.

— Спасибо, сеньор, — сказала она и выскользнула за дверь.

Я лёг на кровать, глядя в потолок, и мысли потекли своим чередом. Жениться бы пора, но пока рано. Слишком много врагов, слишком много дел, и я не хочу стать зависимым от чужого рода. Но вот иметь невесту всё же необходимо, и желательно не из простой семьи, чтобы укрепить положение, да и симпатичную, чтобы самому было не противно смотреть на неё по утрам.

Дон Альберто давно намекал, что пора подумать о будущем. Падре Антонио тоже говорил, что хорошая партия может решить многие проблемы. Но кого выбрать? В Мериде есть несколько семей, которые могли бы заинтересоваться таким зятем, как я, если, конечно, они не побоятся врагов, что кружат вокруг моей асьенды.

Я закрыл глаза, но сон не шёл. В голове вертелись имена, лица, прикидки. Я вздохнул и перевернулся на другой бок. Нет, невесту нужно выбирать сердцем, а не только умом, хотя и умом тоже. В этой стране, где каждый брак — это сделка, а каждая свадьба — политический союз, нельзя полагаться только на чувства.

Я перевернулся на спину, уставился в потолок, и мысли снова вернулись к делам. Эванс, Ганадо, война, отряд. Невеста подождёт. Сначала нужно выжить. А потом уж будь что будет.

Наконец, устав от собственных мыслей, я провалился в тяжёлый, без сновидений, сон. Через несколько часов предстоял новый день, полный забот и опасностей, как и все предыдущие.

Утро началось с привычной суеты. За окном уже хлопотали работники, слышалось конское ржание и мычание коров на недалёком пастбище. Я лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и мысли мои текли вяло, как утренний туман над сенотом. К дяде я так и не заехал, хотя обещал себе. Боялся, что разговор зайдёт не туда, начнутся бесконечные расспросы, а мне нужно ещё время, чтобы переварить всё, что случилось, и решиться на следующий шаг. К своему отряду я пока не торопился. Сейчас важнее разобраться с тем, что лежало в потайном сейфе.

Я встал, накинул рубаху и подошёл к стене, где за картиной скрывалась ниша. Отодвинул тяжёлую раму, нажал на незаметный выступ, и каменная плита бесшумно отошла в сторону. В лицо пахнуло сухим, спёртым воздухом, смешанным с едва уловимым запахом древности, земли, камня и чего-то ещё, неуловимого, что бывает только у вещей, пролежавших в темноте столетия.

Я выложил сокровища на покрытый сукном стол, и они засверкали в утреннем свете, пробивавшемся сквозь решётчатые ставни. Золотые слитки даже на вид выглядели тяжело. Неровные, с потускневшей от времени поверхностью, они лежали отдельно. На одном из них ещё угадывались какие- то знаки, стёртые почти до гладкости, но не до конца. Я взвесил их на ладони, каждый потянул бы на сотню песо, не меньше. Но главное было не в золоте.

Рядом я разложил камни. Первым лёг изумруд, прозрачно-зелёный, величиной с лесной орех, чистоты удивительной. Даже в этом тусклом свете он ловил лучи и переливался глубиной, как вода в сеноте в полдень. Я держал его на ладони, и мне казалось, что камень хранит тепло чужих рук, тех, кто добыл его и отполировал много веков назад. Такой изумруд, если повезёт, можно продать долларов за триста, а то и за пятьсот. В Нью-Йорке, конечно, а не в Мериде.

Рядом с изумрудом лежал гранат — тёмно-красный, почти бордовый, с лёгкой тусклинкой, как у запёкшейся крови. Не самый дорогой, но хороший. Голубой янтарь — вот это была редкость. Я поднёс его к окну, и на свету камень засиял холодным, почти ледяным огнём, словно в нём застыл кусочек зимнего неба. Таких камней в Европе почти не видели, и коллекционеры могли дать за него хорошую цену.

Теперь бирюза, её несколько кусочков, ярко-голубых, с тёмными прожилками, лежали отдельно. Каждый с палец величиной, не больше. Внутри одного из сосудов я нашёл россыпь мелких камней — гранаты, аметисты, осколки янтаря. Их можно продать ювелирам как материал.