В джунглях Юкатана (СИ), стр. 12

— Потом, — Кан Эк уже поднялся и двинулся вдоль берега, вглядываясь в растения у воды. — Сначала дело.

Он двигался медленно, внимательно, иногда останавливался, наклонялся, касался листьев, нюхал цветы. Себастьян привязал лошадей и сел в тени, Пабло привалился к дереву, закрыв глаза. Я же стоял неподвижно, глядя, как Кан Эк делает своё дело.

— Вот, — наконец сказал он, опускаясь на колени у корней старого дерева. — Толоаче.

Я подошёл ближе. Среди папоротников и лиан пробивался куст с крупными белыми цветами, похожими на трубы. Они уже начали увядать, но в самом центре несколько бутонов ещё держались плотно закрытыми, словно хранили какую-то тайну.

— Красивое, — заметил я, — и опасное.

— Всё красивое опасно, Юм-Балам, — Кан Эк осторожно, словно боясь повредить, вырвал растение с корнем, потом отделил стебли, листья и несколько цветков. — Женщины красивые, а сердце разбивают. Змеи красивые, а яд смертоносный. Так и здесь, но если знать, как взять — оно служит.

Пальцы его двигались быстро, уверенно. Видимо он делал это не в первый раз, и я видел в его движениях ту же сосредоточенность, что у лекаря или кузнеца, знающего свою работу до мелочей.

— Нужен сок, — пояснил он, выжимая из стеблей в подставленную ладонь мутноватую жидкость. — Свежий. Сушёное действует слабее, да и яд не так хорошо выходит.

Я достал из аптечки маленький стеклянный пузырёк, который нёс для лекарств, и протянул ему. Кан Эк осторожно перелил в него сок, процедив сквозь чистую тряпицу, оторванную от моего платка. Жидкость имела бледно-жёлтый, почти прозрачный цвет, но запах от неё шёл резкий, травяной, с чем-то сладковатым и тревожным.

— Этого хватит? — спросил я, глядя на пузырёк.

— Хватит, Юм-Балам, — ответил индеец, закупоривая его и протягивая мне. — Несколько капель в текилу, и человек скажет всё. Если добавить больше, то он уснёт. Если слишком много, уснёт и больше не проснётся.

— А для нашего журналиста сколько?

— Четыре капли. Потом ещё две, если понадобится. Не больше. — Кан Эк помолчал и добавил. — Если дать больше, сердце может остановиться. Это растение не любит, когда им злоупотребляют.

Я спрятал пузырёк за пазуху, рядом с флягой с текилой, и мы вернулись к лошадям. Кан Эк оглянулся на сенот, что-то прошептал на своём языке и перекрестился по-своему, по-индейски, касаясь пальцами лба, губ и груди, а потом бросил в воду несколько зёрен маиса, которые достал из-за пазухи.

— Алюксам, — пояснил он, заметив мой взгляд. — За то, что не прогнали нас. И за то, что дали растение. Они любят подношения, а ещё любят, когда их благодарят.

Себастьян поднялся, отряхивая штаны.

— Ну что, сеньор, наелись колдовства? Теперь-то поедем?

— Едем, — кивнул я, вскакивая в седло.

Мы выбрались на дорогу, и я снова почувствовал за пазухой пузырёк с мутной жидкостью. Мысли крутились вокруг предстоящей встречи. Журналист не заподозрит ничего, если Пабло предложит ему выпить, главное, чтобы Пабло на это согласился, но думаю, что вопрос продумать можно. Американец считает себя умнее всех этих диких мексиканцев, и наверняка не откажется от хорошей текилы или виски. Особенно, если ему скажут, что дело сделано, и он может праздновать победу.

Перед самой Меридой мы заехали в придорожную такуэрос — довольно захудалое место с плохой крышей и таким же хозяином, где пахло перегаром и жареной фасолью. Но крыша над головой и тёплая лепёшка сейчас оказались важнее любого комфорта, да и искать другую мне просто было лень.

Я велел отдыхать, сам же вышел во двор, глядя на заходящее солнце, которое пробивалось сквозь рваные тучи тонкими багровыми полосами. Завтра мы будем в Мериде. И я встречусь с посредником человека, который хотел моей смерти, или не завтра, а послезавтра, неважно. Важно, что я опять вышел на правильный след, и теперь стоит задуматься, как использовать журналиста по полной программе, потому как он расскажет мне всё, что знает. А потом… потом предстоит разговор с тем, кто стоит за ним. Но это уже совсем другая история.

Я вернулся в общую комнату. Кан Эк сидел в углу, подобрав под себя ноги, и не сводил глаз с Пабло. Себастьян уже храпел на своей лежанке, укрывшись с головой старым одеялом. А сам Пабло, замотанный, бледный, смотрел в потолок, и в глазах его читалась та же смесь страха и надежды, что и раньше.

— Не спится? — спросил я, присаживаясь рядом.

— Не знаю, сеньор, — подавленно ответил он. — Думаю, о том, что ждет. Если всё получится… если вы не убьёте меня… что я буду делать?

— А ты чего хочешь? — я смотрел на него спокойно, без угрозы.

— Не знаю, — повторил он. — Раньше я хотел денег. Много денег. Купить землю, дом, жениться… А теперь… теперь я не знаю.

— Война меняет людей, Пабло, — я поднялся. — Отдыхай. Завтра всё решится.

Он кивнул и закрыл глаза. Я лёг на свою лежанку, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлой волной. Но сон не шёл. В голове крутились мысли об Эвансе, о журналисте, о том, что я скажу, как стану действовать.

Я закрыл глаза, прислушиваясь к дыханию спящих, и на самой границе сознания снова услышал тот знакомый скрежещущий звук. Кукулькан. Он здесь, рядом, только в моей голове.

— Завтра, — прошептал я одними губами. — Завтра я сделаю первый шаг.

Ответа не последовало. Только тишина и далёкий шум дождя за стенами такуэрос.

Утро встретило нас серым небом, когда мы выехали за ворота придорожной гостиницы, и как только солнце поднялось над горизонтом, вдали показались белые стены Мериды. Город просыпался: лавочники открывали ставни, разносчики выкрикивали цены, индианки в ярких уипилях спешили на рынок. После зелёного ада джунглей этот шум, эти запахи, эта суета казались почти родными.

Я придержал коня, пропуская вперёд Пабло.

— Ты знаешь, где гостиница «Дель Монте»?

— Нет, сеньор, — ответил он, и в голосе его прозвучала неуверенность. Он оглянулся на меня, и в глазах его мелькнула тревога, он боялся, что я сочту это признаком обмана.

— Плохо. Но ничего, я знаю, и проведу тебя туда, — я помолчал, прикидывая, как лучше действовать. — Сейчас мы оставим лошадей в одной из гостиниц, вместе с Себастьяном, и пойдём с тобой. Узнаем, на месте ли журналист. Ну, а дальше по обстоятельствам. Сегодня, я думаю, ничего не получится, так что, договаривайся на завтра встретиться в кафе или в порту, или в парке. В номер к нему не ходи, чтобы тебя не запомнили. Если он захочет куда-то пойти, соглашайся, но не слишком охотно. Торгуйся за увеличение суммы гонорара.

Пабло кивнул, и я заметил, как он сжал поводья сильнее. Его раненая рука лежала на луке седла неподвижно, и он старался не делать лишних движений. Мы свернули с главной улицы и въехали в узкий переулок, где я знал одну недорогую гостиницу — «Ла Эсперанса», с которой имел дело раньше. Здесь не задавали лишних вопросов и брали плату вперёд. Себастьян остался с лошадьми, получив наказ сидеть тихо и не высовываться.

— Смотри за Пабло, — сказал я Кан Эку, отводя его в сторону. — Если он попробует улизнуть… не дай ему уйти далеко.

— Понял, Юм-Балам, — Кан Эк кивнул, взявшись за кобуру, где лежал подаренный мной револьвер. — Я с него и так не спускаю с глаз.

Мы с Пабло двинулись пешком. Я шёл чуть впереди, он за мной, стараясь держаться в тени. Мерида жила своей обычной жизнью: разносчики выкрикивали цены, женщины в ярких платьях торговали фруктами, дети гоняли обручи по мостовой. Никто не обращал на нас внимания, и это было хорошо.

Гостиница «Дель Монте» оказалась в центре, на улице, выходящей к небольшому скверу. Белое двухэтажное здание с коваными решётками на окнах и вывеской, которую я заметил ещё издали. У входа стояли два фикуса в кадках, а на ступенях сидел мальчишка, чистивший обувь какому-то толстому сеньору.

Я остановился в тени арки напротив.

— Вон туда, — кивнул я. — Заходи, спроси сеньора Лесли. Если его нет на месте, то узнай, когда вернётся. Если есть — договорись о встрече на завтра. Скажешь, что дело сделано, что хочешь получить остаток. Но не торопись, пусть он сам назовёт время и место. Соглашайся на всё, только не на встречу в номере. Понял?