Речной Князь 6 (СИ), стр. 58

— Мешки на нос! Железо под лавки! Куда бочку катишь, служилый, она ж тебя переживёт!.. Эх, гляжу на вас — гридь как гридь, а грузитесь, как бояре на богомолье!

— А ты не гляди — покажи!

— И покажу! — Гнус взлетел по сходням, облапил бочку, крякнул — и посадил её на место одним разворотом. — Понял? Я по реке хожу давно уж, а с кормчим месяц за год идёт!

У «Разящего» шло паломничество. Всяк, кто нёс груз, норовил дать крюка мимо борта и поглядеть на укрытые рогожей горбы. Хвощ сидел на палубе сычом и лаялся на всякого, кто ступал на сходни:

— Куда с мешком⁈ Тут не амбар!.. Ходят и ходят. Корабль им ярмарка. Гром поглядеть. А гром глядельщиков не любит — гром тишину любит!

А после полудня ко мне на пристань пришёл Медведь.

Я этого здоровяка с обгорелой бородой увидел издали. Его ни с кем не спутаешь. Позади него шла вся артель: полсотни мужиков, умытых, в чистом, торжественных, как на праздник.

— Дозволь слово, батюшка. — Медведь снял шапку, поклонился неглубоко, с достоинством. — Мы гребные, ты нас знаешь.

— Знаю. — Ещё бы не знать. Я этим людям обещал, что не мясник, — и слово сдержал, и они своё сдержали: до мыса догребли и в чёрную воду прыгнули не пужаясь. — Уговор наш кончился, Медведь. Плата взята. Чего стоите нарядные?

— А того и стоим. — Он помял шапку. — Ты вчера гридням речь говорил, а мы сбоку слушали, нас туда никто не звал, ну да уши не привяжешь. И вот чего мы всем миром надумали. — Он набрал воздуха грудью. — Возьми насовсем. На вёсла. Флот у тебя растёт, гребь добрая надобна, а добрее нас поди сыщи. Мы под твоими парусами уже в воду сигали. Не пужливые.

— А дома? У кого баба, хозяйство?

— Кому домой надо — те дома давно, ты ж две дюжины тогда отпустил, помнишь. Осталися те, кому за тобой охота. Вон у Кривого сестра в Устье замужем — кабы не ты, где б та сестра нынче была? Сом с Опарой устьевские, у них тут дворы, им своё стеречь. А мне… — Медведь почесал бороду. — Я тебе уже сказывал, батюшка. Глеб мне за восемь лет гребли доброго слова не дал, не то что куны. А ты серебро вперёд платил и слово держал. Вот и вся моя причина.

— Складно.

— Чего складного. Дело давай, а то стоим, лясы точим.

— Беру всех. — Я кивнул на Луню, который со своей доской перебрался на пристань. — Пишитесь. Медведь — старшим над гребью. Своих по лавкам раскидаешь сам.

— Раскидаю, — сказал Медведь так, будто иначе мир бы не стоял, и артель за его спиной загудела довольно.

Рыжий отыскал в артели Тимоху — того парнишку, что прыгал с его брандера последним. Подошёл, молча взял парню руку и вложил в ладонь медный крестик.

— Цел, — сказал Рыжий. И пошёл себе.

Тимоха стоял и глядел на крестик, и лицо у парня было такое, что я отвернулся.

А после в уцелевшие лодьи грузился возвращающийся люд.

Мужики всходили по сходням на те самые лодьи, где сидели подневольными, — и рассаживались по знакомым лавкам вольными. Один, седоусый, постоял у борта, поглядел на реку и сказал негромко: «Домой, стало быть». И сел.

Отходили под вечер, по холодку и свежему ветру.

Город вышел к воде провожать. Работа не встала, но берег и стена оживились людьми, и бабы махали с круч платками, уже как своим.

На пристани прощались коротко. Судимир загибал пальцы — лес, списки, полон партиями, охрана. Я слушал вполуха: хозяйство он держал крепче, чем я думал, пусть держит. Путята стоял рядом и щурился на флот.

— Надолго? — спросил он, когда посадник иссяк.

— Как Крутец ляжет, тогда и вернёмся. Недолго, потому что дел по самую маковку.

— А потом, стало быть, вниз. — Он поглядел на юг, на реку. — К межени.

— К межени.

— Ну. — Путята сгрёб меня за плечо, тряхнул. — Иди, речной князь. Верфь без тебя заложим, не бойся. И вот что… — Он понизил голос, и глаза у него стали серьёзные. — Ты там, наверху, к волокам близко не суйся без нужды. Изяслав нынче тихий, да тихая вода глубока. Помни.

— Помню, воевода.

— То-то.

Отвалили с вёсел, поймали ветер за поворотом. Первым шёл «Разящий», за ним «Навь», следом лодьи с гридью, струги замыкали. Медведева гребь с непривычки путалась в лад — к третьей версте выгреблась, пошла ровно.

Я стоял на корме и глядел, как растворяется вдали Устье.

Месяц назад я уходил с ковчегом. Нынче ухожу под чёрным флагом, с войском, и город машет мне платками.

Река та же. Жизнь другая.

— Ход держать! — крикнул я вдоль палубы. — До темна дойти хочу!

Флот шёл вверх — туда, где ждал пустой Крутец и порубежье, где Вепрь соседствовал с отцом Волка.

На ночёвку встали за три поворота от Крутца. Дальше в темноте идти было незачем, пусть гнездо доспеет до утра.

Берег выбрали пологий, с луговиной. Гридь съехала на землю, и скоро вдоль воды горела дюжина костров. От костров тянуло кашей и гомоном — новое войско обживалось, знакомилось, спорило, у какого огня гуще каша. Гребные держались было своей артелью, но я увидел, как к их костру подсели трое гридней, и Медведь уже разводил ручищами. Про пожар рассказывал, надо думать. Про что же ещё.

Срастаются быстрее, чем я ждал.

Я сидел на корме «Разящего» спиной к мачте и слушал реку. Сытая весенняя вода шла ровно и несла мне сверху, что на реке пусто.

Волк поднялся на борт без звука. Я не услышал его — почуял, как качнулись сходни.

— Не спишь, — сказал он.

— Слушаю. Крутец затаился.

— Ещё бы. Я бы тоже затаился.

Он сел рядом на канатную бухту и вытянул ноги. На берегу у дальнего костра затянули было песню и бросили — не спелись ещё, каждый тянул своё.

— Слушай, Волк. — Я глядел на воду. — Ты говорил тогда, на совете, что вотчина ваша с вильцами граничила. Это где по карте? К Вепревой меже как ложится?

— Бок о бок ложится. — Он ответил сразу. — Через Твердцу. Вепрева межа по одному берегу, наша по другому. Бродов там три. Верхний конному по грудь, но дно каменистое, телегу не проведёшь. Средний главный, при нём застава о шести дворах. Нижний топкий, им ходят по сухому лету. Засеки идут по гребню, от Лосиного оврага до Гнилой пади, и обновляют их каждую осень. На нашей стороне городец малый, при городце кузня да мельница. Мельницу молнией пожгло, тому лет десять. Поди, уже отстроили.

Я слушал и не перебивал. Он говорил сухо, но что-то в голосе его было такое. Печаль, вроде бы. Он хорошо знал свою землю и носил это в себе.

Волк усмехнулся углом рта.

— Вырос я там. — Помолчал. — Городец тот — отцов. Я говорил.

Вода шлёпала в борт. Я ждал. С такими вещами не суются со словами — человек сам решает, сколько высыпать. Волк решал недолго.

— Нас четверо у него сыновей. Отец поделил меж нами добро, как подросли: старшему вотчину отдал, среднему мельницу с угодьями, третьему серебро и место в княжьей гриди. — Голос его звучал без выражения, но я слышал застарелую обиду. — А мне сказал: тебе, волчонок, земли не будет. Тебе землю дать — ты братьев съешь. Вот тебе конь и топор, а вон порог.

На берегу треснуло полено, взвился сноп искр.

— Волчонок, — повторил я.

— Ага. Я потом имя себе взял — назло. Раз волчонок, нате вам Волка. — Он оскалился. — Братья не обернулись, когда я со двора съезжал. Ни один. Я нарочно шагом ехал, проверял.

— А отец?

— А отец на вышку ушёл. Дозор у него был в тот день. — Волк сказал это просто. — Он службу ни на что не менял. Ни на свадьбы, ни на похороны. Такой человек.

Я глядел на воду и складывал, и складывалось стройно и страшно. Вепрь и его отец — два порубежных пса на одной территории. Грызлись за броды и покосы, а выходили из лесу вильцы — вставали плечом к плечу, потому что позади спала земля. Вепрь отцовы засеки знал как свои. Вместе же и ставили. Потому и провёл орду мимо всех дозоров.

— Отец твой не знает, — сказал я.

— Не знает что сосед его продал, да и соседа теперь больше нет. Сидит поди на вышке, стережёт свой лес, ждёт врага. А враг прошёл за спиной. По-соседски. — Волк помолчал и добавил тише: — Я Вепрю перед концом это в лицо сказал. Чтоб знал, за что ему смерть выдана. Собаке собачья смерть.