Речной Князь 6 (СИ), стр. 52

Кормчий с ухмылкой оглядел братчину.

— Зачем доить своих, если ниже по реке есть чужие? Те, которые нашу землю топчут, которые людей наших в полон гонят. А? Вы так привыкли меж собой лаяться, что забыли как живете и кому все низовья дань платят. Ты думаешь, я Глотку просто так убираю? — Кормчий уставился сонному в глаза. — Нет, я путь себе открываю. А вы уж подумайте, выгодно ли вам со мной или лучше дальше в болотце сидеть, да состязаться с соседями кто громче квакает…

На один вздох в горнице никто не дышал. Потом Гордята вскочил.

— Ты!.. — Он задохнулся, ткнул в Кормчего пальцем, и палец дрожал. — Ты в моём городе… за моим столом… квакать? Это ты нам⁈

— Вам, — сказал Кормчий и не двинулся с места. — Сядь, боярин, и посчитай.

И Гордята сел, потому что не нашёл, чем ответить, а стоять с открытым ртом было глупее, чем сесть.

Румяный молчал. Он глядел на крошечную реку на столе, на самый нижний её край, где Волога, — и глаза у него сделались другие. Путята знал этот взгляд: так глядит купец, когда ему назвали цену ниже той, что он держал в голове. Он ещё не верит, но уже считает сколько купит.

А сонный проснулся.

По-настоящему, впервые за вечер. Он вынул руки из-под живота, положил их на стол и подался вперёд.

— Про кого ты говоришь, Кормчий? — спросил он тихо. — Про низовых князей? Или про тех, кто выше князей?

— Про тех, кому князья платят.

Сонный поглядел на него долго. Потом на реку из крошек. Потом снова на него.

— Туда ещё никто с реки не ходил.

— С таким громом — никто. — Кормчий пожал плечами. — Я не зову вас туда завтра. Я говорю, зачем мне Глотка. Чтоб вы знали, с кем сидите, а не гадали.

Путята стоял у двери, и холод вдруг ушёл, а вместо холода пришла злость. Кормчий затронул в нем то, что глубоко прятал каждый из присутствующих.

Тишина стояла долго. Её нарушил молчун.

Путята вздрогнул, потому что забыл, что у этого человека есть голос.

— А с князем что? — спросил молчун, не отрываясь от свечи. — С Глебом.

Кормчий повернулся к нему.

— Суд при народе. Он ваш посад жёг, вам и судить. Я его выдам живым.

Молчун помолчал. Потом кивнул и снова стал глядеть на свечу, будто ничего не спрашивал.

Путята поймал себя на том, что глядит на молчуна дольше, чем надо. Но подумать об этом не успел.

— Хорошо, — сказал сонный. Он снова осел в кресло, но веки уже не прикрыл. — Мы тебя услышали, Кормчий. Ступай. Поешь, отдохни, ты с ночи не ел. А мы посидим, старые. До вечера.

— До вечера, — сказал Кормчий и встал.

Лестница была тёмная, узкая, и ступени под сапогами скрипели каждая по-своему.

Кормчий шёл впереди. На двенадцатой ступени Путята сказал:

— Ты их напугал.

— Я их разбудил. — Кормчий не обернулся. — Они спали, воевода. Проснутся — злые будут. Это ничего. Злые лучше сонных.

— Гордята тебя теперь до смерти не простит.

— Гордята мне расписки свои должен. Простит.

Они спустились ещё на пять ступеней. Внизу, за дверью, шумел город.

— Скажи мне одно, — сказал Путята. — Ты и вправду туда собрался?

Кормчий остановился. Обернулся — на лестнице было темно, и лица его Путята почти не видел, только глаза.

— А ты думал, воевода, я реку чищу, чтоб рыбу ловить?

И пошёл дальше.

Путята остался стоять на семнадцатой ступени.

Наверху, за дубовой дверью, четверо стариков решали судьбу города. Он служил им честно. Он и дальше будет служить честно, до самой смерти, потому что иначе не умеет.

Только он вдруг понял, что впервые знает, чем кончится разговор наверху.

Потому что за этот вечер он сам всё решил.

Глава 23

Вечерело, и над двором Третьяка стоял густой, мясной дух, от трёх котлов.

Я сидел на нижней ступени крыльца с миской на коленях и ел. Кажется, впервые за месяц я делал что-то одно, а не кучу всего одновременно. Просто ел кашу с убоиной, и каша была хороша.

Двор гудел. Тесный Третьяков двор, где мы месяц назад стояли скромным отрядом наймитов при купце Касиме, нынче трещал по швам. Соседний дом тоже мы арендовали, и оба забиты под стрехи, а всё одно тесно — сотня рож на постое, не шутка. У ворот составлено оружие, аж козлы прогибаются. На верёвках сушатся чёрные плащи вперемешку с обмотками, и от этого двор походит на воронье гнездо и на баню. Под навесом храпят вповалку те, кто с ночи не спал. Со вкусом так храпят. За длинным столом режутся в кости, и Бес, судя по гоготу, опять всех обчищает.

А через забор, с соседней улицы, наших кормили.

Это шло весь день, сколько я видел. Люди, в основном женщины, подходили к тыну, окликали, совали через верх кто пирог, кто крынку, ну или рыбёшки вяленой. Парни сперва стеснялись, потом обвыклись, и теперь у забора стояла очередь с обеих сторон — с той совали, с этой принимали.

— Кормчий, добавки? — Луня с черпаком навис над котлом. — Каша нынче царская! Мне вот тётка одна масла дала кувшин… просто так дала, представляешь? Я говорю — за что? А она говорит — за всё.

— Клади.

Он плюхнул мне в миску от души и убежал кормить дальше. Я ел и смотрел.

Гнус сидел на бревне у ворот, охрипший до сипа, и всё равно рассказывал — двум молодым и трём чужим мальчишкам, повисшим на тыне, — как он нынче считал вильцев: «…а он на меня зыркает, понял, глазищи — во! А я ему пальцем так: сидеть! И сел! Их сотни, братцы, я за день пальцем пересчитал, у меня палец теперь казённый…» У поварни Окунь с перевязанной рукой чистил рыбу одной левой, наловчился. Смена с «Разящего» пришла час назад — Хвощ отказался меняться, так и сидит там на своей колоде. Кутырь отправился его подменять, ворча, что этот безногий чёрт скорее с пушкой обвенчается, чем с лавки слезет.

Моя ватага. Месяц назад — три десятка ножей. Нынче вот это всё.

Я доедал кашу, когда у ворот стало тихо.

Так тихо становится, когда входит кто-то, кого знают. Я поднял глаза. Через двор, мимо козел с оружием, мимо притихших игроков, шёл Путята и по лицу его я всё увидел раньше, чем он дошёл.

— От стариков я. Велели передать, чтоб зашёл. — Он помолчал и не удержался: — Долго сидели. До сумерек. Гордяту, говорят, водой отпаивали.

Двор навострил уши весь, до последнего храпевшего.

— Зайду, — сказал я и встал.

— Кормчий! — не выдержал Бес от стола, с костями в кулаке. — Ну хоть намекни — что там? Сладилось, нет?

Я поглядел на Путяту. Путята глядел в сторону, но улыбался.

— Каша не остынет — узнаете.

И двор заорал так, что с крыши снялись голуби. Эти черти всё поняли.

Мы шли вчетвером — я, Бес, Рыжий да Гнус. Город вокруг работал. После всякой осады дел куча. Праздник назавтра объявили, так что народ готовился. От посада тянуло гарью, там ещё копались — бабы разбирали своё, мужики таскали уцелевшее. У колодцев и на перекрёстках собирался народ, обсуждая случившееся. Замолкали, когда мы шли мимо, и глядели вслед. Кто кланялся, кто вслух благодарил. Один пьяный у тына заорал здравицу и сам себя уронил.

Радость в городе была. Только она не плясала — она стучала топором. Живые стучат, вот и вся радость после осады.

— Кормчий, — не выдержал Бес на втором перекрёстке. — Ну⁈ Я ж лопну. Чего старики?

— Согласны. Серебро дают — на флот, на верфь.

— И всё? Вот так просто?

— Не просто. Гордята орал вначале, но быстро выдохся.

— А сонный чего?

— Сонный сказал: серебро наше, счёт вести будем. Обманешь на резану — узнаешь, за что нас боятся.

Бес захохотал так, что с ближнего тына свалился кот.

— Они платят, корабли наши — и они же грозятся! Люблю торговых! Весёлые ребята!

— Пришли, — сказал Рыжий.

Гончарный конец жил тише прочих. Третий двор от угла глядел на улицу воротами такой синевы, что видно было даже в сумерках. За воротами горел огонь и пахло пирогами.

Створка распахнулась раньше, чем мы постучали.