Речной Князь 6 (СИ), стр. 36

Тихая вода у левого берега шла обратным ходом, лениво поворачивая нас кормой вниз, и ветлы свисали над самой палубой, так что «Разящий» стоял в них, как в шалаше. «Навь» пряталась чуть выше, у ивняка. Струг Гнуса ткнулся носом в песок. А позади, у самого берега, стояли на привязи четыре битых струга со смолой.

Уже стемнело. За поворотом, версты за полторы, небо над лесом чуть светилось. То не заря была, заря на другой стороне. Костры. Много костров.

— Ох, много огня, — сказал кто-то на носу. — Гляди, братцы, как небо-то жёлтое.

— Тише ты.

Ватага говорила вполголоса. Гребцы сидели на лавках и не расходились. Кто-то жевал сухарь, кто-то чинил ремень, а больше просто сидели и глядели туда, за мыс.

Мал сидел у зарядного ларя, обхватив колени. Он подобрал где-то на Яру чужой шелом не по размеру, надевал его весь вечер и снимал.

— Дядь Луня, — сказал он. — А правда, что у князя пять сотен?

— А тебе не всё одно? — Луня перекладывал картузы и считал их в третий раз. — Пять сотен, шесть. Их считать — только зря пальцы гнуть.

— Так ведь много…

— Много. — Луня подумал. — А в Прорве, мужики говорят, сомы были, так тех вообще двадцать восемь штук вытащили, и ничего.

— Сомы не с луками.

— И то верно.

Хвощ сидел на своей колоде, свесив култышки, и точил нож, чтоб руки занять. Кутырь пристроился рядом.

— Слышь, Хвощ. А ежели у них там струги в три ряда…

— Значит, в три ряда и будут гореть.

— Я к тому, что нам-то…

— Кутырь. — Хвощ поднял голову. — Ты вот скажи: у тебя клин на сколько ходит?

— На четыре пальца.

— А у меня на три с половиной. Вот об этом и думай, а не про ряды. Про ряды Кормчий думает, ему платят.

— Кому платят? — влез Бес из темноты. — Хвощ, ты видал, чтоб Кормчему кто-то платил?

— Ему река платит, — сказал Хвощ. — А ты не встревай.

Гнус вернулся посреди ночи.

Он ушёл сначало водой потом берегом, по кустам, с двумя своими, ну а я всё это время держал ладонь на потеси, потому что через воду мне было слышно и его челнок, и то, что делалось выше по реке.

Челнок ткнулся в борт. Гнус перевалился через планширь, и я увидел его лицо в свете единственного факела, прикрытого рогожей.

Он был бледный и злой.

— Ну, — сказал я.

— Дай напиться сперва.

Бес сунул ему ковш. Гнус выпил, вытер рот, сел на ларь и минуту молчал, глядя в палубу. Вокруг собирались — тихо, без толкотни, но собирались все: Волк перебрался с «Нави», Клещ отложил ремень, Хвощ подтянулся на руках, чтобы видеть.

— Значит, так, — сказал Гнус. — Я на мысу лежал, у самой воды. Считал.

— Считай вслух.

— Порт заперт. — Он поднял глаза. — Наглухо, Ярик. Они реку загородили. Струги в два ряда поперёк, где узко — в три. Борт к борту, канатами повязаны, доски промеж бортов настелены — ходят по ним, как по мостовой. Плотина настоящая.

Кто-то сзади присвистнул.

— Сколько бортов?

— Я до сорока досчитал и сбился, потому что там за поворотом ещё стоят, в затоне. Больших лодей — три. Одна здоровая, я таких не видал: борт как у нашей «Нави», только выше, и на носу помост дощатый. — Гнус помолчал. — На той лодье прапор. Красный, с птицей.

— Глеб, — сказал Волк.

— Он самый. И вторая рядом — с кабаном на белом.

— Вепрь. — Волк сказал это спокойно, но я услышал, как у него скрипнули зубы. — Оба. Оба тут.

— Дальше давай.

— Дальше хуже. — Гнус потёр лицо ладонями. — Лестницы, Кормчий. Их с бортов сгружают на плоты и вяжут вязками, я насчитал десятка два и бросил. Плоты стоят у самого берега — под стеной, где мель. Их на воду выведут и по ним пойдут. А по берегу — костры. От воды и до леса, версты на полторы, всё в кострах. И вильцы там.

— Видал их?

— Видал. — Гнус поглядел на свои руки. — У них костры отдельно, в стороне от прочих, ближе к лесу. Я подполз, сколько мог. Они там… — Он запнулся. — Они там пляшут, Кормчий. Не пляшут даже, а ходят кругом и поют. Тихо так поют, себе под нос, и ходят. А в середине круга столб врыт, и на столбе…

— Не надо, — сказал Волк.

— Ну и ладно. Не надо так не надо. — Гнус сплюнул за борт. — Только я вам, братцы, вот что скажу. Я и князевых видал, и наёмных, и всяких. А от этих у меня спина мокрая была, покуда полз. Они не как люди. Они как… не знаю.

Стало тихо. Кто-то из молодых сдавленно кашлянул.

— Город? — спросил я.

— Город заперт. Ворота на реку закрыты, на стенах народ стоит, факелы жгут. Посад за стеной горит — не весь, но горит, я зарево видал за городом. Стало быть, вильцы уже там гуляют. — Гнус поднял голову. — А главное вот что, Кормчий. Они, вроде как, удара-то и не ждут. Я так думаю — с рассветом пойдут. Или с другим рассветом, но не позже.

Вот и всё. Вот и весь наш запас времени.

— В лоб туда сунуться — это как? — спросил Клещ, ни к кому не обращаясь.

— Это никак, — сказал Гнус. — Это, Клещ, мы дойдём до плотины и в неё воткнёмся. И станут они нас с трёх сторон облеплять, покуда не облепят.

— Пушки…

— Пушки твои по первому ряду отработают, а из второго ряда к нам полезут как тараканы. Их там тьма, Клещ.

По палубе прошло нехорошее движение, когда люди начинают переглядываться, а не глядеть на командира.

Из темноты подал голос кто-то из новых:

— Кормчий… а может…

— Договаривай, — сказал я.

— Может, оно того… — Голос сел. — Может, назад отойти? Не сдюжим мы против стольких. Их вон сколько, а нас сотня.

Я поглядел туда, где он сидел, и на палубе стало очень тихо. Даже вода вдоль борта, кажется, притихла.

— Как звать?

— Первушей, Кормчий…

— Так вот, Первуша. — Я говорил негромко, но слышали все, до последнего человека. — Мы сюда не реку отдавать пришли. Отойдём — они возьмут город. Возьмут город — вильцы пойдут вниз по реке, и первым на их дороге будет Яр, а вторым Гудимово Замошье, а третьим — Хлынов. Там бабы наши и дети. — Я помолчал. — Отходить некуда.

Первуша молчал.

— И назад мы не пойдём ещё по одной причине, — сказал я. — Потому что у меня всё заготовлено.

Вот тут они и подняли головы.

А Щукарь, который до сих пор сидел на борту и молчал, вдруг крякнул. Громко, на всю суводь. Потом сплюнул в воду, поднялся и махнул рукой:

— Ох, твою ж мать. Я так и знал. Я, братцы, ещё на Яру знал, как он на те гробы смолу катать велел!

— Дед, ты куда? — спросил Бес.

— Куда, куда! — Щукарь уже лез через борт, к своим. — Мужиков брать. Паруса на тех гробах ладить, покуда ночь. Тут вам лясы точить, а мне до рассвета нужно все проверить и смолу правильно разлить! — Он обернулся с борта и ткнул в меня пальцем: — Кормчий! Ветер-то с низу пошёл, чуешь? С вечера потянул. К утру задует как надо, я по ветлам вижу.

— Чую, дед.

— То-то же, что чуешь. — И он полез в темноту, ворча уже себе: — Знал я, знал… вот же окаянный человек…

Волк поглядел ему вслед, потом на меня.

— Смола, — сказал он медленно. — Паруса. Ветер снизу.

— Садись, — сказал я. — Все садитесь. Объясню.

Они расселись, кто где смог. Волк остался стоять, привалившись к мачте, и лицо у него было такое, будто он уже всё сложил и теперь ждёт, когда сложат остальные.

— Гнус говорит: плотина, — начал я. — Верно говорит. Лодьи, связанные канатами, с настилом поверху. Через такое не прорубишься, и обходить негде.

— Вот и я про то, — вставил Клещ мрачно.

— А теперь думай дальше, Клещ. Что такое лодьи, связанные канатами и стоящие борт к борту?

Клещ подумал.

— Стена, — сказал он.

— Дрова, — сказал Хвощ.

Он сказал это тихо, себе под нос, и все обернулись к нему. Хвощ сидел и глядел на меня, и в глазах у него уже стояло понимание. Старый лучник всё понял ещё когда Щукарь ушёл.

— Дрова, — повторил я. — Хвощ верно сказал. Они сами себя связали в поленницу, и облили её смолой. Осталось поднести огня.

По палубе прошёл шорох.

— Четыре струга, — сказал я. — В каждом бочки со смолой, пакля и сухой хворост. Щукарь сейчас их подготовит.