Речной Князь 6 (СИ), стр. 33
Пятнадцать.
Крюк с четвёртого перелетел борт и лязгнул о светлую плаху. Зацепил! Второй сорвал торчащий щит, тот беспомощно повис на верёвке. Судислав хищно скалился и жал в правило до боли в побелевших ладонях. Ещё десять саженей! Ещё восемь! Наша взяла!
Кормовой горб выплюнул смерть в упор.
Шестой струг, что шёл справа, зарылся носом в реку, будто живому коню на скаку подсекли ноги. Изломанные люди с воплями посыпались в бурлящую воду.
— Обходи! — Судислав отчаянно рубил рукой воздух. — Обходи, жми! Носовой пуст! Мы на борту!
И сквозь свой же рёв он услышал, песню.
Сзади, из тумана, оттуда, откуда они все пришли этим утром. Пели мужские глотки, слитно, в единый такт. Тягучая, жуткая песня, звучала с притопом. Такие поют бурлаки, надрывая жилы на волоке, только громче, страшнее и злее.
Он резко обернулся.
Из редеющего тумана на них выходили три паруса, каких он отродясь не видел, — и шли они против ветра с такой дьявольской быстротой, что человеческая мысль за ними не поспевала. Полотно стояло тугое, как барабанная кожа, и песня летела над водой впереди них.
— Княже… — Ждан выдохнул это совсем тихо, одними губами.
Первыми упали десятники.
С парусной лодьи слитно и сухо щёлкнуло. Ждан, стоявший плечом к плечу с Судиславом, вдруг дёрнулся, схватился за грудь и медленно сел на палубу. Из-под его сжатых пальцев торчал толстый деревянный обрубок. Кольца дорогой кольчуги разошлись вокруг него, как трава вокруг вбитого деревянного кола. Добрая была кольчуга, за неё три коня в Устье давали.
Щёлкнуло снова. На четвёртом струге молча рухнул Кривец. На переднем — Ярема, что стоял на носу в красивом шлеме с княжьим прапорцем.
Эти твари выбивали начальных людей.
Судислав пригнулся. Гордый князь пригнулся, спрятался за борт, как последний холоп под палкой барина. В этот момент ему было абсолютно всё равно, кто это видит.
А потом с лодьи под парусами полетели горшки. Первый метнули рукой, а потом еще один.
Горшок летел, кувыркаясь в воздухе, упал на палубу четвертого и оглушительно взорвался, разбрасывая липкий ревущий огонь во все стороны. Второй лёг в воду у переднего струга, вода с шипением встала столбом. Третий упал прямо между лавками шестого, там истошно заорали, а потом всё скрылось в дыму и пламени.
Судислав, не моргая, смотрел на руки, которые кидали ручной гром снова и снова.
Остатки южан на уцелевшем струге побросали вёсла и с воем полезли за борт кто в чём был. Они барахтались, захлёбывались, пытались плыть к берегу и тащили друг друга под воду. Струг их развернуло поперек, он с треском ударил бортом в четвёртый. С четвёртого обезумевшие люди прыгали на большой, к княжьему прапору.
Его хвалёная, отборная дружина ломалась, как весенний лёд под ногой. Одна трещина, вторая — и нет льда, есть только чёрная вода и паника. Справа ревел в огне шестой. Слева, из-за горбатой лодьи, вынырнул лёгкий вёрткий струг, изящно обошёл свалку и пошёл прямо вдоль бегущих, расстреливая их как зайцев.
Судислав стоял на корме, вцепившись побелевшими пальцами в правило и не знал что делать. Парусная лодья подошла и легла бортом к борту и враги в черных плащах уже пошли через борт.
Они шли молча.
Вот что было страшнее всего — не песня, не гром с горбов, а молчание, с которым чёрные плащи перевалили через борт. Первые трое встали на палубу большого струга плечом к плечу, щитами вперёд, и за ними уже поднимались следующие, и следующие, и все они молчали. Только железо коротко лязгало.
Дружина Судислава — та половина, что ещё стояла на ногах, — сделала шаг вперёд. И встала. Тот, что был ближе всех к чёрным, вдруг разжал руки, и топор упал на палубу.
За ним второй. Третий швырнул щит и сел на лавку, закрыв лицо ладонями.
— Не сметь! — Судислав сорвал голос. — Не сметь бросать, псы! Стоять! Я князь ваш!
Никто не обернулся. Железо падало на палубу, и звук этот был хуже грома. Дружина князя Судислава ломалась на глазах.
Чёрные плащи не наступали. Они стояли стеной и ждали, пока последний топор ляжет на палубу. И когда он лёг, стена расступилась, и через неё прошёл высокий человек с волчьим прищуром.
Судислав понял, что это к нему.
— Выкуп! — Слово выскочило само, до того, как он подумал. — Выкуп дам! Кунья речка, волок мой, — всё в закладе, слышишь? Глеб за меня заплатит! Я в родстве с устьевскими… с боярами устьевскими в родстве, они…
Человек с волчьими глазами стоял и слушал, глядя ему в лицо, и от этого молчания Судислав говорил всё торопливее.
— … сына моего в заложники бери! Дружину бери! Струги! Что хочешь! Я не враг тебе, я Глебу… я подневольный, он позвал, я пошёл, а куда деваться было, ты сам посуди…
— Вильцев через порубежье ты вёл?
Голос у человека был негромкий. Судислав осёкся.
— Что?..
— Вильцев, — повторил человек. — Через порубежье. Ты вёл?
— Не я! — Он замотал головой, и это была чистая правда. — Вепрь! Вепрь их вёл, своими землями, я и не видал их, я потом уже, когда…
— Но ты знал.
Судислав открыл рот. И закрыл.
— Ты знал, — сказал человек, — с кем в долю идёшь. И пошёл.
Топор поднялся.
Судислав успел подумать что кольчуга на нём тоже добрая, за неё тоже коней давали.
А потом стало темно.
Ребята, привет.
Перехожу на выкладку через день до конца тома. Надо выдохнуть.
Глава 15
Туман сошёл, и стало видно, что мы натворили.
Река на полверсты была забита деревом. Струги стояли сцепленные, а между бортами качались обломки вёсел, щиты, плавали чьи-то шапки. У косы догорал струг. От остова тянуло горящей смолой и палёной шерстью. Дым стелился над самой водой. Подранок с обломанными вёслами прибило к мели, и он лежал там, накренившись, будто выброшенная рыба. А по всей этой каше плавали люди. Живые цеплялись за что попало и орали. Мёртвых несло вниз лицом в воду.
А палуба у меня орала.
Клещ первым бросил весло, встал на лавку во весь рост и заревел без слов, задрав бороду в небо. За ним поднялись остальные — гребцы вставали с лавок один за другим, и рёв катился по бортам, как волна по мелководью. Кто-то колотил веслом о борт. Кто-то обнимался. Бугай на загребном хохотал так, что под ним тряслась вся лавка.
— Десять бортов! — Бес прыгал у ларя и тряс над головой кулаками. — Кормчий! Десять бортов, ты слышишь⁈ Одни! Мы одни!
— Не одни, — сказал я. — Волк подошёл.
— Да когда он подошёл! Всё уже было! Ты их сам!.. — Он не договорил, только махнул рукой и обернулся к носовой: — ХВОЩ! Хвощ, чёртов сын, где ты⁈
Хвощ сидел на своей колоде, обняв ствол обеими руками. Кувалда рядом стоял столбом с банником в руках и глядел на реку, будто впервые её увидел.
— Артиллеристы! — гаркнул Клещ с лавки. — Качать!
И их покачали. Хвоща сдёрнули с колоды и подбросили трижды, — он ругался в воздухе так, что уши вяли, а на третий раз хохотал. Кутыря подняли на корме, тот отбивался, кричал, что орудие заряжено, — не помогло. Прон, Тумак, Окунь, Кувалда — по очереди, каждого.
— Ну что, Луня, — Гнус выскочил откуда-то, весь в саже, и уселся рядом с ним на ларь. — Сколько насчитал?
— Восемь… — Луня моргнул. — Восемь раз бахнули, я считал.
— Не считай, парень. — Гнус хлопнул его по колену. — Такое считать — жизни не хватит. Ты просто запомни: ты тут был.
С «Нави», ошвартованной к чужому борту, орали не хуже нашего, а над всем этим, перекрывая рёв, катился знакомый голос:
— … ты мне ЧТО обещал, Волчара⁈ Ты мне поймать говорил! А ты что сделал⁈ Ты сцепку сделал, окаянный, я полсажени борта ободрал об ихние уключины! Ты глянь, глянь, что с обводом! Кто чинить будет, а? Кто⁈
Щукарь стоял на корме «Нави» у правила, стучал по борту ладонью и орал на Волка так, будто это Волк, а не Судислав, шёл на нас с десятью стругами. Волк что-то отвечал снизу и, судя по тому, как Щукарь взвился ещё выше, отвечал весело.